— Костюков, — окликает его Паруга, — здесь ряж засыпать будешь вот этим. Понял?
— Начальник говорил: скалу вон оттуда надо возить.
— Молчи, кляп соломенный, не тебя спрашивают. Пошел!
— Я начальника спрошу… Не пойду, — вдруг неожиданно для себя огрызается Костюков, — свинорои. Разве это туфта? Это уже мошенничество получается. Завалится ведь этот ряж весной, снег-то растает.
— Без тебя думать не умеют? Делай, что тебе говорят!
Не слушая уговоров, Костюков хочет направиться к начальнику.
— Лягавить, стерва, — слышит он у себя за спиной.
Кто-то толкает его плечом. Костюков падает в котлован. Так случились события, которые не может полностью теперь припомнить Костюков. Он лежал под камнем с вывихнутой ногой. Кажется, ногу свои же размотали нарочно. Пока подошел фельдшер, весь иззяб, зашелся холодом. Нога стала белой.
Костюков лежит в больнице. Сосновые стены чисты. Тепло и покойно. Градусник, сестры в белых халатах. Одну из них Костюков вспоминает: кажется, она из партии, прибывшей на канал вместе с ним. Рядом с ним в палате узбек. Он упрямо работал в халате, отказывался от теплой одежды. Он бушевал против климата, против Беломорстроя. Теперь уговорили лечь в больницу. Он был обморожен и страшно кашлял. Когда он выздоровеет, его переведут в бригаду из нацменов-ударников.
Костюков дремлет. Деревня отодвинулась куда-то далеко. Он полон обиды, но она вся обращена теперь на Паругу, на Цыгана, на всю эту банду туфтачей. Он им покажет, как обманывать советскую власть. Теперь он слушает внимательно радио. Он слушает беседу воспитателя. Ведь это же все правильно. Туфтой хотят сорвать стройку. Он слышит вести, что Беломорстрой перестраивается на боевое положение. Даже Управление строительства переименовано в штаб Беломорского строительства.