— Ох, лучше и не думать! — хотел было отмахнуться мысленно от видения самоед. Но отмахнуться и не сумел.
— Эх, Матрешка, Матрешка, ладно мы с тобой жили! — зашевелил дрожащими губами самоед. — И пошто так мало? — Кирсан, тихо всхлипывая, мазнул жесткой ладонью по мокрому лицу.
Уже два года, как он потерял молодую жену. Умерла от первых родов. Ребенок тоже родился мертвый. А через месяц язва отняла и последних сто олешков. Пришлось Кирсану наниматься в работники. Деваться в первое время больше некуда было. Но прослужив у богатого канинского самоеда год, он больше не захотел.
И вот теперь «сидит наедом»[3] на берегу моря, промышляет зверя. Кругом на много верст нет никого.
II
На утро Кирсан согрел чайник. Напился крепкого с черными сухарями чаю и стал собираться на промысел
Вчера он не ошибся. Через тусклое стеколышко окна в избу сочились золотистые лучи солнечного света.
— Не забыть бы ловушки оглядеть, да капканы. Может и песца где придавило, — соображал Кирсан, торопливо натягивая на ноги мягкие, как замша, липты.
Когда поверх липтов, на ноги были одеты непромокаемые тюленьи пимы[4], а на тело малица[5], да совик[6], Кирсан гибко подпрыгнул на носках.
— Порато хорошо[7]! Легко! — бодро сказал он, совсем не чувствуя на себе тяжести зимних одежд. И громко свистнул.