Гонял, гонял, ногами топал, топал, а сам в дым пьяный.
Вышел Ларька в сени, сплюнув в досаде, и потеряв терпенье, грохнул:
— Погоди, сукины сыны. Недолго вам над нами галиться, знаем кое-чё… Вершинки уж трясутся[3].
В сенях народ был. Услыхали приспешники Малухина эти слова, подхватили их и… под ручки молодца удалого. Заявили в комитет, а Малухин сначала позеленел от злости, затем побагровел. Как топнет.
— Взять его в каталажку на высядку! — кричит.
— Это змеево отродье. Видно, знает он чё-то, когда выразился так.
— Связь с отчишком да с братишком держит, не иначе, — вторят приспешники Малухина.
— Все выпытай, — грозит Малухин.
Посадили парнишку в каталажку. Не страшно Ларьке каталажки, а одного он боялся: а ну как битьем его будут пытать и от боли поневоле он выдаст близких ему людей. Не троих-четверых, а десятки теперь он Пахомычевых людей загубит.
Услыхал Димитрий Набоков об аресте Ларьки, приплелся в волость да незаметно в отдушнику каталажную записочку сунул. Пишет: