Отец поморщился.
— Ах, Мирза! Но ты сильней его.
— Вот поэтому-то я и могу ещё кое-как ладить с ним. Да ведь, впрочем, мы с Селимом никогда не подерёмся.
— Ну, всё бывает! — протянул отец.
После обеда мы все сидели на широком балконе, откуда открывался вид на огромный двор и на тенистую дорогу, обсаженную липами. Madame д'Ив вязала крючком кружева для церковных полотенец, отец и ксёндз Людвик курили трубки и потягивали чёрный кофе, Казь вертелся у балюстрады и следил за полётом ласточек, которых хотел стрелять пулями, но не получил отцовского позволения, а мы с Ганей рассматривали картинки, причём ни я, ни она не думали о них; по крайней мере мне картинки помогали только скрывать от посторонних взгляды, которые я от времени до времени кидал на Ганю.
— Ну, что, как ты нашёл Ганю: очень подурнела, а? Господин опекун? — спросил меня отец, шутливо посматривая на девочку.
Я внимательно уставился глазами в какую-то картинку и ответил из-за широкого бумажного листа:
— Не скажу, пока, чтобы подурнела, но выросла и изменилась.
— Уж пан Генрик упрекал меня за это, — свободно вставила Ганя.
Я удивлялся её отваге и присутствию духа: я ни за что так свободно не упомянул бы об упрёках.