Дорогой я попробовал успокоиться. Если Селим и Ганя объяснились в любви друг с другом, то может быть это и лучше, думал я. По крайней мере кончились эти проклятые дни сомнения и ожидания. Горе приподняло своё забрало и стоит передо мною с открытым лицом. Я уже знаю его и должен с ним бороться. Странное дело, эта мысль доставила мне даже что-то вроде удовольствия. Но уверенности у меня всё-таки ещё не было, и я решил подробно расспросить Еву, по крайней мере настолько, насколько это возможно.
Домой я попал к обеду, Селиму поклонился холодно и молча сел за стол. Отец посмотрел на меня и спросил:
— Что с тобою? ты болен?
— Нет. Я здоров, только утомился. Я встал в три часа.
— Зачем?
— Ходил с Вахом на волков. Одного подстрелил. Потом лёг спать.
— Посмотрись-ка в зеркало, каков ты.
Ганя перестала есть и внимательно посмотрела на меня.
— Может быть последняя поездка в Устшицу так подействовала на вас, пан Генрик? — спросила она.
Я посмотрел ей прямо в глаза и резко спросил: