— А ты как думаешь?
Ганя смешалась и пробормотала что-то невнятное. Селим поспешил ей на помощь.
— Ну, это очень естественно. Кто любит, тот худеет.
Я попеременно окинул взглядом несколько раз и Ганю и Селима и ответил медленно, ясно, отчеканивая каждую букву:
— Не вижу, чтоб вы похудели, — ни ты, ни Ганя.
Щёки и у того и другой вспыхнули ярким румянцем. Наступила минута очень неловкого молчания. Я сам сомневался, не зашёл ли я очень далеко; к счастью, отец слышал не всё, что говорили, а ксёндз Людвик принял это за обычную ссору молодых людей.
— Ишь ты оса с жалом! — воскликнул он и понюхал табаку. — Досталось вам? Вперёд наука, не задевайте его.
О, Боже, как мало этот триумф радовал меня!
После обеда, проходя по гостиной, я посмотрелся в зеркало. Действительно, вид у меня был нехороший. Лицо моё как-то осунулось, вокруг глаз появились синие круги; я подурнел страшно, но теперь мне было всё равно. Я пошёл разыскивать Еву. Обе мои сестрёнки, — они обыкновенно обедали раньше нас, — были в саду, около детской гимнастики. Ева сидела на деревянном кресле, привязанная к поперечной балке, и раскачивалась взад и вперёд. Увидав меня, она улыбнулась мне и протянула ручонки. Я снял её с качелей и унёс в глубину аллеи.
— Что ты делала сегодня весь день? — спросил я.