— Ла-а-дно!
Деревья неподвижно стояли; в ветвях гомозились птицы; верхушки тронуло взошедшее солнце.
Долго мальчик карабкался, хватаясь за ветви и выступившие корни. Из-под ног срывались камни и, прыгая, катились вниз, а со лба падали крупные капли пота.
Часа через два, задыхаясь, с бьющимся сердцем, он выбрался из лесу на каменистую площадку. Далеко внизу расстилалось синее море.
Кругом стояли скалы, старые, потрескавшиеся. Высоко из расщелины отвесной скалы тянулась, протягивая корявые ветви, уродливая сосенка. Никто не знает, как её занесло туда и как она держалась на бесплодном камне. Гигантские обломки были причудливо наворочены. Как будто жили здесь великаны и стали строить невиданное жилище. Сорвали с гор каменистые верхушки, сбросили и нагромоздили здесь, да потом раздумали и ушли. Так мертво всё и осталось, лишь из расщелины одиноко протягивала уродливые руки корявая сосенка.
Мальчик осторожно прошёл между камнями, где мелькали змеи. Площадка обрывалась отвесной стеной. Далеко внизу белело ложе высохшего ручья.
Выбрался из ущелья, перевалил горный отрог, и среди синевших гор в лесной долине открылся белевший кельями и церковью с золотым крестом монастырь.
Зашёл к знакомому монаху. Монах был откормленный, краснорожий, с огромным брюхом. Он повёл мальчика мимо пчельника. Кругом звенели, золотисто мелькая, пчёлы.
«Хоть бы медку дал», — подумал Галактион, втягивая носом сладкий запах разогретого мёда.
— Одолевают, одолевают нас медведи, — сказал монах, поправляя скуфью, — просто сладу нету. Чуть отвернёшься ночью, двух-трёх ульев нету, заберётся, повалит и лапой всё выгребет. И не укараулишь, — хитрые!