— А вы, батюшка, ежли убью медведя, медку дайте, матке понесу, больная дюже!
— Ну, там видно будет, — уклончиво ответил монах и ушёл.
III
Вечером взошла луна, и сад, и лес, и горы стали волшебными. Всюду голубые тени, в просветах листвы лунное сияние, деревья как очарованные, и на верхушках голубовато-облитых гор зубчато чернеют леса.
Отчего всё так таинственно, непонятно, всё иначе, чем днём?
Галактион лежит на спине в густом малиннике на охапке душистой травы, которую нарвал на пчельнике. Над ним бездонный синий океан, и на нём высоко сияющая луна. И в её сиянии звёзды побледнели и попрятались.
Иногда наплывает жемчужное облачко, покроет, сквозя, луну. Луна бежит в одну сторону, облачко в другую. Облачко дымчато растает, а луна опять одна и сияет на беспредельном синем океане.
Мальчик осторожно раздвигает малинник; таинственно стоят чёрные деревья с простёртыми ветвями, и в одну сторону от них тянутся голубые тени.
Ни звука, ни шороха. Изредка в это сонное молчание впивается томительный крик маленькой совы, «сплюшки», невидимо летающей: «Сплю-у.. сплю-у...», или доносятся вой, визг и крики — шакалы возятся в лесу.
Ружьё, заряженное пулей, лежит возле. Галактион заводит веки, надоело ждать, а когда открывает — всё то же: молчание, покой и сияющая луна, но тени на земле передвинулись — время идёт.