Селиванов злобно, чтоб не поддаться разочарованию ошибки, приподнялся и:
— Уррра-а-а!!
Навстречу ехал большой разъезд, — на шапках, как маки, алели звезды.
В ту же секунду над самым ухом знакомо, тоненько, певуче: дзи-и-и… ти-и… ти-и… И еще и еще, как комариное удаляющееся пение. А от зеленых садов, изза плетней, из-за хат прилетели звуки винтовочных выстрелов.
У Селиванова екнуло: «свои… от своих…» И он мальчишески тонко закричал сорвавшимся голосом, отчаянно мотая фуражкой:
— Свои!.. свои!!
Чудак… Как будто в этой буре несущейся машины что-нибудь можно услышать. Он и сам это понял, вцепился в плечо шофера:
— Стой, стой!.. Задержись!..
Солдатики попрятали головы за пулеметы. Шофер со страшно исхудавшим в эти несколько секунд лицом затормозил вдруг окутавшуюся дымом и пылью машину, и всех с размаху ссунуло вперед, а в обшивку впились две цокнувшие пули.
— Свои!.. свои!.. — орали четыре человеческих глотки.