Раненый был еще жив в это время, но представлял из себя только предмет всеобщих забот, заранее обреченных на неудачу. Смерть уже держала героя Наварина, Синопа и Севастополя в своих цепких руках и на усилия людей вырвать его из страшных объятий глядела уничтожающе спокойно.
Лейтенанты Колтовской и Костырев, вне себя от горя, перебивая один другого, заспорили, куда отправить своего адмирала: на перевязочный ли пункт в Аполлонову балку, или прямо в город, в Дворянское собрание; Керн, растерявшийся, бледный, с отсыревшими глазами, бормотал:
— В госпиталь, в госпиталь, на Северную!.. Там Гюббенет! Про-фес-сор!
Но матросы, уложившие своего «отца» на простые, черные от застарелой, запекшейся крови носилки, упрямо понесли его к блиндажику бастионной сестры, Прасковьи Ивановны.
— А-ах, господи милосердный… А-ах, батюшки!.. Ах, голубчик ты мой!
— разахалась, всплескивая голыми ручищами, Прасковья Ивановна.
— После, после выть будешь! — сурово остановили ее матросы. — Перевяжи скорей! Это дело скорости требует!
Глаза Нахимова были закрыты. На лице крови не было; несколько капель крови, смешанной с мозгом, задержалось только в завитках белокурых волос сзади.
Даже толстые, черноземной могучей силы руки бастионной сестры, привычные уже ко всяким ранам, заметно дрожали, когда бинтовали они голову Павла Степановича.
— Как считаешь, живой не останется? — шепотом спрашивали матросы.