Им хотелось хотя бы услышать ее приговорку: «Ничего, будьте веселы!»
— но они ее не услышали. Прасковья Ивановна только припала ухом к груди Нахимова, послушала, бьется ли сердце, и, подняв голову, сказала:
— Несите к дохтору, на перевязочный, — что он определит… А-ах, злодеи, изверги, что сделали!.. — И заплакала теперь уже разрешенно, просто, по-деревенски, по-бабьи…
Из башни, не достояв всенощной, выходили толпами офицеры, матросы, солдаты, и все стремились туда, за носилками, на которых уносили неподвижное тело адмирала — душу обороны.
— Что? Ранен? Куда? В голову? Пулей?.. Э-эх!
— Говорят, навылет!
— Навылет? В голову?..
Махали безнадежно руками, старались глядеть в землю, чтобы скрыть друг от друга приступы слабости. Иные из офицеров пытались все-таки утешить себя, вспоминая вслух о знаменитой ране Кутузова, тоже пулей в голову, только турецкой пулей.
Один из офицеров-моряков припомнил даже стихи о Кутузове поэта Державина:
Смерть сквозь главу его промчалась,