Сон победил, и я заснул.
Ночью был разбужен хрустом в рядом начинавшейся кустарниковой чаще. За хрустом послышалось могучее дыхание. Уж не медведь ли? Кому больше?
Бужу Василия. Осторожно выглядываем из шалаша. Хруст повторяется, и из-за края чащи медленно показывается смутный силуэт коровы.
— Маруся! — восклицаю я, — ах, чтоб тебя, неугомонная путешественница...
— Медведь так не ходит, — говорит Василий, — он подойдет— не услышишь, ни па один сучок не наступит.
Ложимся спать. Месяца уже нет, на небе сияют самые яркие звезды.
Утро и день были солнечные и бодрые. Над тайгой тянул ветерок, неся по чистейшему голубому простору резко очерченные, серебристо-серые облака. Под ветром размеренно качались пихты, беспокойно трепетали листьями березы и рябины.
Я лежал Под своею зеленой кровлей и, пе отрываясь, смотрел на это ритмичное движение зеленой стихии, на вольный бег облаков, на темнеющие вдали силуэты гор. Я как будто слушал музыку небывалой силы и красоты. Не из-за неё ли некоторые темные таежники так привязываются к тайге, что вне ее томятся и тоскуют?
Слушаешь гармоническую песню леса и забываешь все на свете.
Дремлется, грезится под рокот таежных струн. Сливаешься с матерью-природой, делаешься незаметно мал и бесконечно велик.