Поезд мчится к Челябинску. За окном мелькает ночная степь, широкая, безграничная, вся потонувшая в серебристой дымке легких испарений, пронизанных светом луны. Пустынно и тихо в степи. Иногда в открытое окно плеснет свежая и ароматная волна влажного воздуха, донесется неясный крик не то птицы, не то человека, мелькнет далекий огонек киргизского кочевья, сверкнет полоска степного озерка.
Степь и степь кругом.
За Челябинском начался средний Урал, за свои минеральные богатства называемый иногда Рудным Уралом. Его склоны так пологи, что совсем не получается впечатления горной области. Зато здесь уже вполне царствует лес. Куда ни посмотришь — сосны и ели, ели и сосны.
Не чувствуется зажиточности сибирского населения. У станций торгуют вяло и мало.
День за днем поезд прорезал леса севера. Прошли мимо надписи — Екатеринбург, Пермь, Вятка, Вологда. Наконец, на шестые сутки, мелькнули мшистые, топкие болота с реденькими лесками и, вдали, вырисовалось на однотонной пелене серых облаков грязно-бурое косматое пятно фабричных дымов,прорезанное параллельными черточками заводских труб.
Железнодорожный путь расширился, с той и другой стороны к нему прибавляются один за другим новые пути и, наконец, поезд стал под навесом огромного вокзала, пройдя поперек европейско-азиатский материк и подойдя к окну в Европу.
* * *
Спустя два года мною было получено с приисков такое письмо:
Глубокоуважаемый Сергей Иванович!
Наконец-то все-таки вы известили о себе. Я думал, что вы уж где-то за тридевять земель. Пишу наскоро, извиняюсь, может, что и важное пропущу, а о ерундистике извещу.