Дѣвушка больше не являлась.
Я настолько свыкся съ китайской рѣчью, китайскимъ костюмомъ и китайскими обычаями, что пребываніе въ китайской толпѣ ничуть не стѣсняло меня. Но меня не влекло больше туда на улицу. Мнѣ казалось, что я достигъ предѣла того механическаго знакомства съ китайской жизнью, которое доступно всякому иностранцу, и чтобы пойти дальше въ изученіи ея, я чувствовалъ, необходима была мнѣ какая-то новая сердечная или духовная связь, на которую я въ данный моментъ не былъ способенъ. Китайцы казались мнѣ болѣе чуждыми, странными и непріятными, чѣмъ это даже было вначалѣ. Ихъ заблужденія и недостатки, правда, меньше возмущали меня, но за то и ихъ страданія меньше трогали меня. Все чаще и чаще посѣщала меня хандра и просыпалась во мнѣ тоска по родинѣ. Въ такія минуты мнѣ противна была здѣшняя пища, платье, природа… – все здѣшнее! Мнѣ чудился порою кислый, крѣпкій запахъ нашего простого деревенскаго хлѣба. Я вспоминалъ въ знойные, душные дни морозный холодъ нашей зимы, бѣлизну снѣговыхъ полей, хмурые сѣверные лѣса и тепло натопленныя комнаты, полныя веселаго говора мужчинъ, женщинъ и дѣтей… Мой замкнутый нравъ сталъ еще суровѣе, и люди все больше и больше сторонились меня. Часто я не проронилъ слова впродолженіи нѣсколькихъ дней. Одна Ліенъ тогда осторожно и ласково посматривала на меня и ловила всякій случай, чтобы сказать мнѣ нѣсколько привѣтливыхъ словъ.
Между тѣмъ быстро подвигалось знойное тропическое лѣто.
Влажный горячій воздухъ нѣжилъ поспѣшно развивающуюся растительность. На нашихъ плантаціяхъ засновали толпы загорѣлыхъ, желторожихъ, одѣтыхъ въ синія рубахи и синія шаровары рабочихъ. На заводѣ тоже зашевелились. Въ мастерскихъ торопливо заготовляли ящики для укупорки чаю, починяли рѣшета для просѣиванія чайнаго мусора, налаживали прессы для прессованія кирпичнаго чая; носильщики приносили ежедневно десятки дюжинъ всякихъ корзинъ, деревянной и плетеной изъ бамбука посуды, холщевыхъ мѣшковъ…
Дѣятельность все возрастала и къ сбору листьевъ чая прямо пріобрѣла лихорадочный характеръ. Въ воздухѣ стоялъ гулъ человѣческихъ голосовъ, стукъ орудій и скрипъ машинъ. Ми, жирный и важный, крикливо распоряжался среди полевыхъ рабочихъ, гдѣ вводились какіе-то новые порядки. Ѳома Ѳомичъ былъ имъ очень доволенъ. На самомъ заводѣ все шло напряженнымъ, но ровнымъ, изъ году въ годъ установленнымъ ходомъ. Стали подходить партіи чаю изъ окрестностей, и на рѣкѣ появились джонки съ грузами изъ дальнихъ провинцій. Торговые агенты и оптовые скупщики безсмѣнно засѣдали въ кабинетѣ Ѳомы Ѳомича, и большой серебряный чайникъ кипѣлъ тамъ неустанно. У насъ въ конторѣ валомъ валила работа: отмѣчались покупки, заносились въ книги, подсчитывались и составлялись описи приготовленнымъ къ отправкѣ караванамъ. Толпы грузильщиковъ приносили и уносили въ городъ на пристань товаръ, укупоренный въ кубическіе цибики. Чай, чай… вездѣ чай и душистый чайный запахъ! Ирландецъ пробирщикъ, принужденный выпивать ежедневно безсчетное число чашекъ этого чуднаго напитка, утратилъ совершенно обычную веселость и хмуро смотрѣлъ на всякаго приближающагося къ нему человѣка.
Впрочемъ, всѣ были не менѣе сильно заняты и раздражены. Тысяча дѣлъ, неожиданныхъ осложненій возникала на каждомъ шагу, и Ѳома Ѳомичъ, къ которому всѣ естественно обращались за разъясненіями, метался иногда, какъ угорѣлый, и подчасъ жестоко ругался…
– Всему есть предѣлъ… Всему!.. Жалованье всѣ вы получаете, а думать вамъ не хочется!.. Все я, да я… Всякій пустякъ… я!.. Да оставьте вы меня, наконецъ, въ покоѣ!!.
Мнѣ, какъ знающему хорошо по-китайски, было поручено вести скучнѣйшіе предварительные переговоры съ болѣе мелкими торговцами чаемъ. Вечеромъ я вмѣстѣ съ кассиромъ производилъ расчетъ наемнымъ рабочимъ. Простые рабочіе получали чрезвычайно мало – отъ 80 до 100 чохъ въ день, что составитъ на наши деньги отъ 8 до 10 копѣекъ. Но для этой мѣстности, особенно въ этотъ неурожайный годъ, это была хорошая плата, и рабочіе казались довольны. Мѣдныя круглыя или квадратныя бляшки съ государственнымъ штемпелемъ и дырой по серединѣ, изображаютъ китайскія деньги. Ихъ нанизывали мы на ремень связками въ 100 монетъ. Мѣста они занимали пропасть и тяжесть представляли огромную. Мы за годъ до сезона дѣлали ихъ большіе запасы, такъ какъ серебромъ разсчитывать рабочихъ не приходилось. Расчетъ былъ утомителенъ и особенно при сдѣльной платѣ вызывалъ массу разговоровъ и претензій.
Китаецъ охотно пользуется всякимъ случаемъ, чтобы поговорить, пошумѣть, и не нужно имъ въ этомъ отказывать. Но это занимаетъ чрезвычайно много времени.
Не знаю, по этому ли поводу или по другимъ причинамъ администрація стремилась перевести все на поденщину.