– Гремитъ, сильно гремитъ!

– Пусть гремитъ!.. Ледъ на озерахъ къ перемѣнѣ лопается!

– Нѣтъ!.. Не такъ гремитъ!.. Это вѣрно идетъ та барыня въ сто лошадей, что хочетъ насъ посадить за желѣзныя ставни…

– Пусть ѣдетъ! Спи!.. Не бось, уйдемъ!

– И меня возьмешь съ собою? Мой милый, серебренькій… мой добрый…

– Возьму, возьму… Только спи!

III.

Зимою сообщеніе больныхъ съ внѣшнимъ міромъ почти прекращалось. Недостатокъ одежды и упадокъ силъ удерживали ихъ дома. Небо, снѣга, солнце они видѣли только тогда, когда принуждены была выйти, чтобы принести дровъ изъ собранной лѣтомъ кучи топлива, захватить льда или снѣга на воду или провѣтрить свое платье и постели. Исполняли это обыкновенно болѣе здоровые: Грегоре́й, Анка, Теченіе, иногда Мергень. Все время они проводили въ темной затхлой юртѣ, и почти не было у нихъ другихъ впечатлѣній кромѣ голода и мученій проказы, которая точно многоголовый червь ползала въ ихъ внутренностяхъ, въѣдалась въ мышцы, обвивалась кругомъ костей. Стоны болѣе или менѣе громкіе и ужасные все время носились въ темномъ отравленномъ воздухѣ юрты.

Зима стояла попрежному суровая и холодная. Между тѣмъ, запасъ дровъ близился къ концу. Это заставляло ихъ скупиться въ отопленіи. Огонекъ чуть тлѣлъ въ обширномъ каминѣ юрты. Часто мятель почти тушила его, вбрасывая сквозь трубу вороха снѣговой пыли и струи холоднаго воздуха. Больные сильно страдали отъ холода и сырости. Сквозь щели въ стѣнахъ невыносимо дуло, и морозъ торжествующе просовывалъ въ ихъ жилище свои хищные когти.

– Ахъ, Теченіе!.. Теченіе!.. Скверно осмотрѣлъ ты по осени избу… Теперь и дровъ много идетъ, и холодъ насъ мучитъ!