– Эхъ!.. Самъ страдаю! Вы забыли, что подъ конецъ работъ нарывы выскочили у меня на ладоняхъ… Никакъ не могъ…
– Вѣрно!.. мы все забыли… Всякій о себѣ только думаетъ!.. Больной человѣкъ похожъ на вонючаго пса!.. Ухъ, какъ холодно!.. Суставы ноютъ, жилы тянетъ… Смерть моя что-ли идетъ? – стонала Кутуяхсытъ, протягивая изнуренныя руки къ чуть-чуть мерцающему огню.
– Не согрѣть-ли тебѣ воды, старуха? – мягко спросила ее Анка.
– Опять дрова жечь!.. Кто пойдетъ за ними нонѣ въ обледенѣлую тайгу? Топоромъ не сможешь, такъ губами откусывать что-ли станешь! Не ты ли, красавица Анка, пойдешь? Бѣлыя у тебя правда зубы… Такъ попробуй… Что?!. Большая ты барыня чужимъ распоряжаться!.. Не смѣть попусту изводить дровъ… – кричала Мергень.
Ея лицо, окруженное вихрями черныхъ спутанныхъ волосъ, явилось на минуту изъ темнаго угла, откуда она въ послѣднее время почти не выходила.
– Господи, что теперь дѣлается на свѣтѣ, у людей?!. – стоналъ Салбанъ. – Вѣдь сегодня праздникъ, масляница…
– Ходятъ якуты, гостятъ! Въ юртахъ смѣхъ и пѣсни… Огни горятъ… Пахнетъ топленымъ масломъ, мясомъ… Всѣ веселы, всѣ сыты… пѣсни поютъ, загадываютъ загадки… Свадьбы играютъ…
– Помнишь, Грегоре́й, какъ разъ годъ тому назадъ взялъ ты меня отъ родителей. Новую выстроилъ юрту. Хорошо было намъ тепло, чисто… Помнишь, пришли сосѣди, стали мы ворожить… заставили шило показывать судьбу и вдругъ оно тебѣ черную показало дорогу… Никто не повѣрилъ. – Такой ты былъ тогда бойкій, крѣпкій, къ работѣ охочій… А теперь: оба мы здѣсь!.. Развѣялось богатство наше, точно дымъ, прошла молодость наша!.. – шептала мужу Анка.
– Правда. Когда я домъ строилъ, не думалъ, что останется онъ пустымъ, что потухнетъ огонь мой… Я думалъ, что наполнится жилище говоромъ и смѣхомъ дѣтей… Теперь черная туча закрыла намъ міръ! Часто думаю, стоитъ ли жить, не лучше ли умереть? – отвѣтилъ Грегоре́й.
Анка вздрогнула.