– Не морочь ты меня. Я, братъ, старый воробей – отвѣтилъ на чужестранномъ языкѣ пришелецъ и отвернулся.
– Нѣтъ! Такъ ты всегда будешь сидѣть у меня! – съ подавленнымъ отчаяніемъ и бѣшенствомъ вскричалъ якутъ.
– Не знаю! Теперь лѣто! теперь вездѣ хорошо, а потомъ увидимъ.
Хабджій на минуту задумался, плюнулъ въ сторону, всталъ и подошелъ къ огню.
– Чего ты копаешься – крикнулъ онъ сердито, обращаясь къ женѣ – подавай ужинъ.
Онъ задыхался отъ злости.
– Пень деревянный – проворчалъ онъ, всматриваясь въ зеленоватые, холодно-спокойные, устремленные на огонь глаза хайлака, въ его широкое лицо, на которомъ лежалъ отпечатокъ чего-то грознаго и неудержимаго – разбойникъ! Ледяные глаза! – злился якутъ. Все его краснорѣчіе, которымъ онъ такъ гордился и которое онъ вырабатывалъ въ теченіе трехлѣтней службы въ своей волости въ качествѣ десятскаго, не произвело ровно никакого впечатлѣнія – чортъ бы его побралъ!
Но громко Хабджій не сказалъ ни слова; онъ только сердито сплевывалъ. Ужинъ для пришельца былъ поставленъ особо, но онъ самъ подозвалъ къ себѣ хозяевъ и даже далъ имъ къ чаю по горсти сухарей, остатокъ своей тюремной пищи.
– А вѣдь онъ добрый – казалъ якутъ громко, съ хитрой, едва замѣтной улыбкой, будто бы обращаясь къ женѣ.
Керемесъ, молча, осторожно, точно тѣнь, сновала по избѣ, постоянно обходя вокругъ очага, чтобы ни на одно мгновенье не заслонить огня разсерженнымъ мужчинамъ. Однако, она замѣтила нѣсколько разъ, что непріятный взглядъ хайлака былъ направленъ на нее; хайлакъ также замѣтилъ, что и она, хотя осторожно, но все-таки все время поглядываетъ на него. Онъ поэтому и закрутилъ усъ и пригладилъ густые волосы.