Керемесъ до сихъ поръ не видала русскихъ, кромѣ попа и волостного писаря, которые, какъ здѣсь родившіеся, лицомъ были совершенно похожи на якутовъ; этотъ хайлакъ былъ первымъ человѣкомъ съ юга, съ которымъ ей случилось встрѣтиться.

– Ой! какой громадный!.. А на рожѣ волоса растутъ, точно у собаки – съ отвращеніемъ замѣтила она мужу, ложась спать – А надолго?

– На мѣсяцъ!

– Боже мой! Такъ долго!

– Что же я подѣлаю? – отвѣтилъ Хабджій – приказали, – и, перевернувшись на другой бокъ, заснулъ.

Керемесъ долго не могла сомкнуть глазъ. Передъ ней все время стояла фигура хайлака въ томъ видѣ, въ какомъ она впервые его увидала сквозь густой дымъ и искры; она все время чувствовала на себѣ взглядъ его большихъ, блестящихъ, чужеземныхъ глазъ, цвѣтомъ напоминающихъ небо; засыпая, она видѣла блѣдное, широкое его лицо, наклоняющееся къ ней… волоса его отвратительной бороды, касаясь ея груди и лица, будили ее. Она слыхала много разсказовъ объ этихъ „нуча“. Преданія ея родины разсказывали ужасныя вещи объ ихъ жестокости, а въ сказкахъ ихъ имя сдѣлалось синонимомъ зла – и она поэтому трепетала. Испуганная, покрытая потомъ, вскакивала она съ постели при каждомъ движеніи безпокойно мечущагося на своемъ ложѣ хайлака, а когда вдругъ среди темноты раздался звукъ голоса, произносящаго непонятныя слова, она толкнула ногой мужа.

– Въ прорубь!.. Знаю… напрасно… лучше… я васъ… убилъ… я жить хочу… Мать пресвятая Богородица… а за что?

Голосъ затихъ и перешелъ въ непонятное бормотанье.

Супруги, прижавшись другъ къ другу, долгое время съ ужасомъ всматривались въ темное пространство избы, но дикіе крики уже не повторялись; наконецъ, супруги снова легли. Керемесъ плакала.

– Не плачь! – утѣшалъ ее Хабджій, – только мѣсяцъ – какъ-нибудь перетерпимъ… Богъ дастъ!