– Видѣла: еще влажное, сгніетъ! – сказала имъ рѣшительно она.
Анка весь тотъ вечеръ ревмя ревѣла, поссорилась съ Грегоре́емъ, но сѣно осталось еще на недѣлю въ копнахъ.
Между тѣмъ наступила поздняя, холодная, сухая, ясная, рыже-золотистая осень. Широколистые кусты малины и дикой смородины покраснѣли; шиповникъ надѣлъ осенній багрянецъ. Нѣжно золотистыя березки постоянно дрожали порѣдѣвшей листвой и роняли съ вѣтромъ прозрачные свои листочки. Синева неба пріобрѣла серебристый блескъ и поблѣднѣла синева озеръ. Грязно-зеленые неизмѣнные мхи вдругъ одолѣли пожелтѣвшія травы, всплыли наружу и окрасили собою оголенные лѣса и топи. Выросли ночи и длиннѣе стали вечера.
Въ юртѣ эти длинные вечера проходили невообразимо скучно. Всѣ молчали, позѣвывали или обмѣнивались негромкими замѣчаніями. Общіе разговоры никогда не могли состояться. Всегда что-нибудь нехорошее да выходило изъ нихъ. Анка въ сторонкѣ шила маленькія рубашки и подрубала пеленки. Мергень, согнувшись дугою, грѣла у огня то спину, то бокъ, то колѣни.
– Чего они все молчатъ? Чего не разговариваютъ? Скука какая! Даже не смотрятъ въ мою сторону? – спросила она однажды Теченіе.
– Эхъ, старуха! И я здѣсь съ тобою по душѣ говорить не могу… Не такъ бывало у насъ на островѣ!.. Здѣсь людей много, а сердце не любитъ ушей!..
– Меня, скажи лучше, не любятъ! За что имъ и любить меня, когда я сама полюбить ихъ не могу!!. Что въ нихъ? Чѣмъ живы они? Скучно здѣсь, хуже, чѣмъ въ тундрѣ!.. Тоска сосетъ!
– А ты пожалѣй, пожалѣй ихъ, сразу полегчаетъ!.. Попробуй… Я всегда такъ дѣлаю, – совѣтовалъ Теченіе.
– Не могу! – отвѣтила Мергень и отвела въ сторону блестящій взглядъ. – Ты, Теченіе, ты бы и бревно любилъ, еслибъ сосѣдей не стало!.. Что стоитъ твоя любовь? – добавила задумчиво она.
– Лѣтомъ опять на островъ укочуемъ! – шепнулъ якутъ.