Два дня пировалъ онъ на пожарищѣ. Послѣднюю ночь ему помѣшали другіе гости; онъ гнѣвно ревѣлъ и дрался съ какими-то сотрапезниками. Однако, онъ не ушелъ, и дѣвочка поутру опять увидѣла его спящимъ на прежнемъ мѣстѣ. Голодъ и жажда страшно мучили ее, она охотно сама бы поѣла тѣхъ остатковъ, что валялись среди угольевъ, хотя она замѣтила тамъ голову друга своего Быса, но она боялась выйти. Она залѣзала въ самый дальній уголокъ своей кровати, полудремала и видѣла въ мечтахъ зеленые, буйные лѣса, привольныя, цвѣтущія земли надъ озеромъ Великаномъ, гдѣ живутъ люди счастливые, богатые, гдѣ бѣгаютъ дѣти, и есть пестрыя, хорошенькія телята… Разбудилъ ее стукъ у окна. Огромная косматая лапа просунулась въ него, а вслѣдъ за ней появилась треугольная морда… Отверстіе, однако, оказалось мало и звѣрь только хищно повелъ по избѣ кровавыми глазками и оставилъ попытку. Дѣвочка боялась пошевелиться на мѣстѣ; она слышала, какъ онъ ходитъ кругомъ, какъ фыркаетъ и топочетъ. Вдругъ звѣрь прыгнулъ на крышу и вся юрта, казалось, пошатнулась подъ его тяжестью. Онъ долго ходилъ тамъ, нюхалъ и, наконецъ, сталъ рыть. Обмазка и навозъ съ шумомъ катились внизъ съ юрты. Затѣмъ треснули бревна потолка, шевельнулись и полетѣли на полъ. Въ ясномъ отверстіи провала опять появилась косматая морда съ кровавыми хищными глазами. Звѣрь неуклюже задомъ спустился внутрь юрты. На полу онъ привсталъ, отряхнулся, потянулъ носомъ воздухъ и направился прямо къ постели Кутуяхсытъ. По дорогѣ взглядъ его случайно встрѣтился съ блестящимъ лихорадочно взглядомъ Бытерхай… Звѣрь привсталъ, заревѣлъ сердито и, дыша все глубже, сталъ приближаться къ дѣвочкѣ мелкими шагами. Шерсть на немъ поднялась дыбомъ, зубы и когти защелкали, изъ пасти вмѣстѣ съ рычаніемъ полетѣла пѣна… Дѣвочка не шевельнулась, не вскрикнула даже тогда, когда онъ прижалъ лапами къ доскамъ ея нѣжное, худенькое тѣльце.
. . . .
Снѣга покрыли замерзшія озера, рѣдкіе лѣса и убогіе осенніе наряды земли. Крѣпкій морозъ превратилъ все въ твердый камень. Общество, узнавъ отъ промышленниковъ, что не видно больше дыма въ юртѣ прокаженныхъ, послало туда нарочнаго узнать, въ чемъ дѣло, дѣйствительно ли Богъ снялъ, наконецъ, свое „проклятье“ съ ихъ округи. Якутъ долго издали взывалъ къ больнымъ безъ послѣдствій. Тогда онъ подошелъ къ юртѣ и копьемъ приподнялъ ея двери. Онъ ораву замѣтилъ проломанную крышу и догадался, въ чемъ дѣло.
– Медвѣдь!.. – сказалъ онъ.
Съ тѣмъ и вернулся къ князю. Собраніе общества рѣшило тогда донести о случившемся начальству, заказать въ городѣ у попа панихиду, а юрту сжечь. Новый „нарочный“, набожно перекрестившись, подложилъ связку горящаго хворосту подъ старое, пропитанное ядомъ зданіе и сталъ въ сторонкѣ ожидать послѣдствій. Когда столбы густого дыма убѣдили его, что огонь хорошо разгорѣлся, онъ вернулся спокойно къ своимъ. На томъ мѣстѣ, гдѣ жили прокаженные, остались только двѣ обгорѣлыя площади, куча пожарнаго мусора и немного скотскихъ и человѣческихъ костей. Окрестности надолго остались пустыми. Никто сюда не заглядывалъ и не селился. Даже ягодъ собирать, ловить рыбу, преслѣдовать звѣрей не смѣли промышленники тамъ, гдѣ ступила нога прокаженныхъ…
Но ужасная „плѣсень жизни“ не исчезла съ послѣдними ея жертвами, не была навсегда убита вмѣстѣ съ ними, и вновь явится гдѣ-нибудь на тѣлахъ, „способныхъ страдать“, и опять заселятся и застонутъ „проклятыя пустыни“.
ЯНГЪ-ХУНЪ-ЦЗЫ.
(Заморскій чортъ).
Разсказъ, написанный по матеріаламъ, собраннымъ
І. В. Потаниной.