Съ тѣхъ поръ я прочно засѣлъ дома и предался наблюденію надъ семейной жизнью моего сянь-шаня, которая, послѣ разсказа отца Никона, не казалась мнѣ уже такой мирной и простой, какъ вначалѣ. Холодъ заставилъ меня все время проводить у нихъ. Они мало помалу привыкли ко мнѣ. Синяя занавѣска была, наконецъ, приподнята, и я увидѣлъ тамъ желтую тщедушную женщину, сидящую съ поджатыми маленькими искалѣченными ногами и высоко поднятой на головѣ вычурной прической съ многочисленными булавками. Она важно возсѣдала за работою въ рукахъ, съ шитьемъ, вязаніемъ или прялкой, и пристально глядѣла черными блестящими глазами на все, что происходило кругомъ. Иногда, впрочемъ, глаза эти туманились, лицо покрывалось мертвенной синевою, и проворныя трудолюбивыя руки то и дѣло опускались безпомощно внизъ. Она тогда особенно раздражительно покрикивала на маленькую Ліенъ.
– Поворачивайся ты, большеногій „чедзе-фу“ (носильщикъ)! – или: нѣжная „ганьчедзе“! (извозчикъ) не прыгай, пожалуйста!
Дѣвочка послѣ того взглядывала жалобно на свои здоровыя ножки, затѣмъ на меня и краснѣла до слезъ. Очевидно, уцѣлѣвшія ступни ея казались ей какъ и матери, несмываемымъ позоромъ. Ножки эти были, впрочемъ, не такъ уже велики и значительно болѣе шли къ тоненькой, изящной фигуркѣ дѣвушки, чѣмъ отвратительныя копытца ея матери. Семейныя сцены супруговъ Ми-ло-вань-о тоже обыкновенно начинались или оканчивались ножками Ліенъ.
– Денегъ ты ей не припасъ, а ноги у ней ты оставилъ, какъ у твоихъ друзей варваровъ… Кто ее возьметъ теперь изъ хорошаго общества такую замужъ?!. А ваши христіане развѣ женятся безъ приданаго?!. Что? Да и не отдамъ я ее за христіанина… Будетъ съ меня тебя!.. – кричала Ханъ-Ми.
Ми обыкновенно политично помалкивалъ и самое большее говорилъ мнѣ съ улыбкой на кяхтинско-русскомъ нарѣчіи:
– Са-та-ра́ ба-ба́ зэ-ла́!
Послѣ того мадамъ Ханъ-Ми величественно задергивала занавѣску, и оттуда доносились къ намъ только всхлипыванія и причитанія въ родѣ:
– Извергъ… Безстыжій… драконъ… загубилъ!
„Совсѣмъ по-русски! Ни дать ни взять, наша истеричная барыня!“ – думалъ я. Дѣти подзывались матерью за занавѣску, и мы оставались съ моимъ менторомъ въ неловкомъ „съ глазу на глазъ“. Кисточка Ми быстро-быстро бѣгала по бумагѣ, оставляя за собою сверху внизъ и справа налѣво ряды буквъ, похожихъ на раздавленныхъ насѣкомыхъ, а я углублялся въ мои фоліантъ.
Я замѣтилъ, что такія сцены происходили довольно правильно на исходѣ мѣсяца, когда я еще не внесъ моей квартирной платы. Къ тому времени и пища ухудшалась, и учащались болѣзненные припадки госпожи Ханъ-Ми, отъ которыхъ она стонала и плакала, точно маленькій ребенокъ.