Еще хуже стало, когда зимою у Ми окончилась переписка. Онъ поутру исчезалъ изъ дому и возвращался только поздно вечеромъ усталый и голодный. Иногда я его не видалъ по нѣскольку дней, такъ какъ онъ уходилъ до завтрака, а возвращался послѣ моего ухода къ себѣ. Онъ, видимо, тогда избѣгалъ меня. Мои уроки китайскаго языка страдали отъ этого, но Ми такъ виновато глядѣлъ на меня послѣ прогуловъ, что я не рѣшался его упрекать. Пища наша все ухудшалась. Часто обѣдалъ только я, а члены семьи говорили, что имъ нельзя сегодня обѣдать, что они постятся по случаю годовщины смерти того или другого предка. Эти посты повторялись все чаще, точно моръ какой-то одновременно побилъ всѣхъ предковъ Ми.
Мои китайцы блѣднѣли, худѣли, но не жаловались. Слуга исчезъ, и на каминѣ огонь топился все умѣреннѣе. Между тѣмъ, холода и сырость возрастали по мѣрѣ наступленія зимы. Время проходило крайне уныло. Я занимался въ одиночествѣ. Голубая занавѣска была постоянно опущена. Изъ-за нея то и дѣло вылетали вздохи и стоны Ханъ-Ми. Иногда слышался тамъ сдержанный: говоръ разговаривающихъ дѣтей, и я разбиралъ плаксивыя жалобы Маджи на голодъ и солидные доводы Ліенъ, успокаивавшей его разсказами, не имѣющими, впрочемъ, ничего общаго съ надеждой на пищу.
Но разъ вниманіе мое было привлечено болѣе крупной размолвкой жителей „кана“. Госпожа Ханъ-Ми что-то приказывала, чего Ліенъ, видимо, не хотѣла исполнить. Поминутно раздавались то гнѣвныя приказанія, то жалобные стоны матери, то сдавленныя всхлипыванія дѣвочки. Наконецъ, синяя ткань заколыхалась, и тоненькая фигура дѣвушки стыдливо выскользнула изъ-подъ нея. Замѣтивъ мой взглядъ, она покраснѣла и робко прижалась къ стѣнѣ…
– Иди, иди! – приказывала мать.
– Чего тебѣ? – спросилъ я по-китайски.
Дѣвочка пугливо взглянула на меня большими проницательными глазами, но не отвѣчала.
– Иди… иди къ нему… ближе!.. – шипѣла Ханъ-Ми.
Дѣвочка сдѣлала нѣсколько шаговъ вдоль стѣны.
Я повторилъ вопросъ.
– Мать… проситъ… сапеки! (деньги) – сказала она тихо.