Этимъ окончилъ Карденіо длинный и грустный разсказъ своей жизни; и въ ту минуту, когда священникъ собирался проговорить ему что-то въ утѣшеніе, слухъ его пораженъ быхъ голосомъ, привлекшимъ общее вниманіе. Здѣсь однако мудрый историкъ Сидъ-Гамедъ-Бененгели оканчиваетъ главу и о послѣдующемъ разсказываетъ дальше.
Глава XXVIII
Счастливо, трижды счастливо было время, когда дѣйствовалъ въ мірѣ безстрашный Донъ-Кихотъ Ламанчскій. Благородной рѣшимости его воскресить умершее сословіе странствующихъ рыцарей, мы обязаны тѣмъ, что въ настоящее время, столь бѣдное веселіемъ, наслаждаемся не только чтеніемъ невымышленнаго разсказа о достославныхъ подвигахъ его, но и о многихъ другихъ эпизодическихъ событіяхъ, не менѣе правдивыхъ и интересныхъ, какъ и похожденія многославнаго Ламанчскаго витязя. Разматывая нити нашей исторіи, мы узнаемъ, что въ ту минуту, когда священникъ собирался утѣшать Карденіо, слухъ его былъ внезапно пораженъ этими грустными словами: «о, Боже мой, неужели я нашла наконецъ мѣсто, которому суждено скрыть это тяготящее меня тѣло. Да, я кажется нашла его, если только и здѣсь судьба не лишитъ меня того уединенія, которое мнѣ сулятъ эти пустынныя горы. Увы! эти кустарники и скалы, эти уединенныя мѣста, гдѣ я свободно могу излить душу свою передъ всевидящимъ небомъ, на сколько они станутъ мнѣ милѣе людей, среди которыхъ не найдешь никого, кто бы исцѣлилъ твое горе, облегчилъ твою грусть.» Такъ какъ друзьямъ нашимъ казалось, что вопли эти раздаются гдѣ-то не вдалекѣ, поэтому они тотчасъ же пошли отыскивать несчастнаго, плакавшагося на свою судьбу. Не успѣли они сдѣлать и двадцати шаговъ, какъ увидѣли подъ ясенью, у подошвы скалы, молодаго мальчика, одѣтаго по-крестьянски; лица его они не могли, впрочемъ, разглядѣть, потому что онъ стоялъ наклонившись, обмывая ноги свои въ протекавшемъ вблизи его ручьѣ. Неслышно подошли они къ несчастному юношѣ, занятому полосканіемъ въ водѣ своихъ ногъ, походившихъ на два куска бѣлаго камня, смѣшаннаго съ другими камешками, лежавшими на днѣ ручья. Красота и бѣлизна ихъ не могла не удивить нашихъ друзей; ноги эти повидимому, вовсе не были созданы мѣсить землю позади повозки съ волами, какъ это можно было предположить, судя во обуви незнакомца. Видя, что ихъ не замѣчаютъ, священникъ далъ знакъ своимъ товарищамъ притаиться за скалами, и оттуда они съ жаднымъ любопытствомъ слѣдили за интереснымъ незнакомцемъ, на которомъ надѣто было что-то въ родѣ блузы, перехваченной плотнымъ бѣлымъ поясомъ, черные суконные штаны и такая же фуражка безъ козырька. Штаны его, приподнятые выше колѣнъ, открывали ноги, казавшіяся сдѣланными изъ бѣлаго мрамора. Покончивъ съ мытьемъ своихъ чуднымъ ногъ, онъ досталъ изъ подъ фуражки вмѣсто полотенца платокъ, и встряхнувъ волосами, открылъ свое лицо. Въ эту минуту, всѣ были поражены несравненной красотой юноши, и самъ Карденіо тихо сказалъ священнику: «такъ какъ это не Лусинда, то это должно быть какое то не земное существо.» Прекрасный мальчикъ снялъ фуражку, и качая головой, колыхалъ прядями такихъ прекрасныхъ волосъ, что имъ смѣло могло позавидовать само солнце. Тутъ нашимъ друзьямъ стало ясно, что передъ ними находился не мальчикъ, а женщина, прекраснѣе которой не видѣли ни два друга Донъ-Кихота, да не видѣлъ бы и самъ Карденіо, еслибъ онъ не зналъ Лусинды. Онъ увѣрялъ, по крайней мѣрѣ, что съ красотой Лусинды могла соперничествовать только красота этой женщины, стоявшей теперь передъ нимъ. Длинные, русые локоны не только покрывали ея плечи, но можно сказать, совершенно скрывали ее въ своихъ густыхъ, роскошныхъ волнахъ, и изъ всего тѣла ея видны были только ноги. Прелестные пальчики ея служили ей гребнемъ, которымъ расчесывала въ эту минуту свои волосы; и если ноги ея казались въ водѣ двумя бѣлыми камнями, то теперь руки уподоблялись двумъ снѣжнымъ комамъ, мелькавшимъ въ волнахъ ея волосъ. Все это не могло не усилить любопытства и удивленія нашихъ путешественниковъ, рѣшившихся покинуть свою засаду. Заслышавъ раздавшійся при этомъ движеніи шумъ, прекрасная дѣвушка повернула голову, отводя руками волосы, густыми прядями падавшія на лицо ей, и замѣтивъ трехъ незнакомцевъ, схватила узелокъ съ платьемъ, и вся испуганная, пустилась бѣжать безъ оглядки. Но нѣжныя ноги ея не могли долго выносить острыхъ каменьевъ, покрывавшихъ дорогу; сдѣлавъ шага четыре, онѣ отказались служить ей, и несчастная дѣвушка упала на землю. Друзья наши кинулись къ ней на помощь и священникъ поспѣшилъ сказать ей: «сударыня, это бы вы ни были, не пугайтесь насъ, потому что мы не имѣемъ другихъ намѣреній, кромѣ желанія услужить вамъ чѣмъ можемъ. Не возобновляйте вашихъ попытокъ бѣжать, этого не позволятъ вамъ ни мы, ни ваши ноги.» Взволнованная и смущенная красавица онѣмѣла и какъ вкопанная стояла на мѣстѣ. Священникъ, взявъ ее за руку, продолжалъ: «ваши волосы, сударыни, открыли намъ то, что вы пытаетесь скрыть вашимъ платьемъ. Намъ стало ясно, что не мимолетный капризъ увлекъ васъ, покрытую этой недостойной васъ обувью, въ глубину пустыни, гдѣ, счастливые тѣмъ, что нашли васъ, мы готовы служить вамъ нашими совѣтами, если не можемъ найти для васъ лекарства. Прелестная дѣвушка, пока теплится еще въ груди нашей жизнь, до тѣхъ поръ нѣтъ въ мірѣ зла, которое бы могло дойти до того, чтобы человѣку позволено было пренебрегать совѣтами, подаваемыми ему отъ искренняго сердца. Успокойтесь же, моя чудесная дама, или чудесный господинъ, или то, чѣмъ вамъ угодно казаться; забудьте смятеніе, овладѣвшее вами при видѣ насъ, и разскажите откровенно все, что лежитъ у васъ на душѣ. Будьте увѣрены, что во всѣхъ насъ вмѣстѣ, и въ каждомъ порознь, вы найдете готовность облегчить всѣмъ, чѣмъ мы можемъ, ваши страданія.
Въ нѣмомъ изумленіи, какъ очарованная, стояла и слушала его переряженная красавица, глядя на него тѣмъ удивленнымъ взоромъ, какимъ глядитъ молодой крестьянинъ, которому неожиданно показали рѣдкую, никогда не виданную имъ вещь. Наконецъ она прервала священника, продолжавшаго отъ искренняго сердца предлагать ей свои услуги. «Если эти пустынныя горы», сказала она, «не укрыли меня отъ постороннихъ взоровъ, если раскинувшіеся волосы мои выдали меня, то напрасно стала бы я теперь притворятся и говорить то, чему повѣрили бы только изъ вѣжливости. Благодарю васъ, господа, за ваше вниманіе», продолжала она, «оно заставляетъ меня сказать вамъ все, что вы желаете. Признаться я боюсь, что повѣсть моихъ несчастій произведетъ на васъ тяжелое впечатлѣніе, потому что для меня вы не найдете ни леварствъ, ни утѣшеніе. Но, чтобы молодая, переодѣтая и бродящая въ этихъ горахъ женщина не могла возбудить въ васъ какого-нибудь подозрѣнія, я готова разсказать вамъ то, о чемъ желала умолчать.» Молодая красавица проговорила эти слова не переводя дыханія, такъ мило и такимъ мелодичнымъ голосомъ, что прелесть ума ея очаровала нашихъ друзей столько же, какъ и прелесть ея лица. Они еще разъ обратились къ ней съ предложеніемъ услугъ и настоятельно просили поторопиться разсказать имъ то, что она обѣщала. Не заставляя себя долго упрашивать, бѣдная дѣвушка поправила обувь, подобрала волосы, сѣла на большой камень, вокругъ котораго помѣстились трое слушателей ея, и сдѣлавъ нѣкоторое усиліе удержать слезы, готовыя брызнуть у нее изъ глазъ, свѣжимъ, звонкимъ голосомъ, такъ начала грустный разсказъ свой:
Въ сосѣдней съ нами Андадузіи есть маленькій городокъ, давшій имя свое одному герцогу, принадлежащему въ высокому сословію испанскихъ градовъ. У этого герцога двое сыновей: старшій, наслѣдникъ его имѣнія, повидимому будетъ и наслѣдникомъ высокихъ качествъ его, что же касается младшаго, то, право, я не знаю, что наслѣдуетъ онъ, если не лукавство Ганелона и измѣну Велидо[8]. Родители мои живутъ на землѣ этого гранда. Они не знатнаго рода, но обладаютъ такого рода знатностью и богатствомъ, что если бы дары природы цѣнились на равнѣ съ деньгами и другими земными сокровищами, то врядъ ли они могли желать чего-нибудь большаго, и мнѣ, конечно, не грозила бы та бездна, на краю которой я теперь стою; вся бѣда моя въ томъ, что я не знатная дѣвушка. Правда, краснѣть за родословную родителей моихъ мнѣ не приходится, но нее же она не такова, чтобы я не могла припясать ей постигшаго меня несчастія. Родные мои простые земледѣльцы, но чистой испанской крови; къ тому же состояніе и положеніе ихъ таковы, что они мало-по-малу пріобрѣли званіе гидальго и даже дворянство. Но величайшимъ сокровищемъ, счастіемъ и гордостью своей, они считали меня. Меня, единственную наслѣдницу свою, они лелѣяли, какъ рѣдко это лелѣялъ свое дитя. Я была зеркаломъ, въ которомъ они любовались собой, поддержка и радость ихъ старости, единый предметъ ихъ помысловъ и цѣль ихъ стремленій, съ которыми моя согласовались вполнѣ. Этимъ я платила моимъ добрымъ родителямъ за любовь ихъ ко мнѣ. Распоряжаясь ихъ сердцемъ, я распоряжалась я ихъ богатствомъ. Я нанимала и отпускала слугъ, вела счеты по хозяйству, распоряжалась стадами, птицей, виноградниками, словомъ всѣмъ имѣніемъ моего отца. Все это исполняла я съ такою заботливостью, съ такимъ наслажденіемъ, что словами его не передать. Кончивъ занятія по хозяйству, отдавъ нужныя приказанія поденьщикамъ, рабочимъ, слугамъ, я посвящала остатокъ дня шитью, вышиванью, иногда пряла, или читала какую-нибудь книгу, или наконецъ играла на арфѣ, узнавши какой чудесный отдыхъ доставляетъ намъ музыка. Такъ то жила я подъ кровомъ родимаго дома, и если я распространилась больше, чѣмъ, быть можетъ слѣдовало, то это вовсе не для того, чтобы похвастать моимъ богатствомъ, но чтобы вы увидѣли: по моей ли винѣ отказалась я отъ роскоши, окружавшей меня дома и очутилась въ этомъ жалкомъ положеніи. Напрасно, однако, проводила я почти все время за работой; напрасно жила какъ затворница въ четырехъ стѣнахъ монастыря, никѣмъ не видимая, какъ воображала себѣ, кромѣ своихъ домашнихъ, потому что даже, по праздникамъ, въ церковь я ходила очень рано въ сопровожденіи матери и нашихъ служанокъ, закрытая такъ хорошо вуалью, что глаза мои видѣли только тотъ небольшой клочьевъ земли, на который я ступала ногой. Однако глаза любви, или вѣрнѣе, праздности, болѣе проницательные, чѣмъ глаза рыси, погубили меня. донъ-Фернандъ, второй сынъ герцога замѣтилъ и рѣшился преслѣдовать меня своею любовью.
Когда произнесено было имя Фернанда, Карденіо мгновенно измѣнился въ лицѣ и принялся стонать съ такими болѣзненными припадками, что священникъ и цирюльникъ, взглянувъ на него, стали подозрѣвать, не нашелъ-ли на него одинъ изъ тѣхъ припадковъ изступленія, которымъ онъ былъ подверженъ. Но Карденіо только дрожалъ и покрывался крупными каплями пота, не двигаясь съ мѣста, и не сводя глазъ съ очаровательной дѣвушки; онъ догадывался, кто она такая. Не обращая никакого вниманія на него, Доротея простодушно продолжала свой разсказъ. «Увидѣвъ меня, этотъ человѣкъ почувствовалъ во мнѣ самую пламенную страсть, и, правду сказать, онъ имѣлъ случай подтвердить дѣломъ свои слова. Но, чтобы поскорѣе кончить этотъ невеселый разсказъ, умолчу о томъ, въ какимъ уловкамъ прибѣгалъ онъ, чтобы сказать мнѣ про свою любовь. Онъ подкупалъ вашу прислугу, дѣлалъ множество подарковъ моимъ родителямъ, устраивалъ на нашей улицѣ безпрерывныя празднества и ночными серенадами своими не давалъ никому покоя. Онъ доставлялъ мнѣ, невѣдомыми для меня путями, тысячи любовныхъ записокъ, содержавшихъ менѣе буквъ, чѣмъ клятвъ и обѣщаній. Все это только раздражало и отталкивало меня отъ него, какъ отъ моего смертельнаго врага. И это вовсе не потому, чтобы я не видѣла всѣхъ его достоинствъ и считала оскорбительной для себя его любовь; напротивъ того, я не знаю почему, но только мнѣ нравилось, что за мной ухаживаетъ такой блестящій молодой человѣкъ, какъ донъ-Фернандъ, и я читала, далеко не безъ удовольствія, тѣ похвалы, которыя встрѣчала въ его запискахъ. Что дѣлать? намъ, женщинамъ, какъ бы мы ни были дурны собой, все-таки льститъ это, когда насъ называютъ хорошенькими. Но мое собственное достоинство и совѣты моихъ родныхъ, скоро и легко догадавшихся о видахъ, какіе имѣлъ на меня донъ-Фернандъ, — не старавшійся, какъ кажется, особенно скрывать ихъ, — дѣлали меня глухою къ клятвамъ и просьбамъ его. Родные моя не переставали повторять мнѣ, что ихъ счастіе, спокойствіе и честь покоятся на моемъ добромъ имени, что мнѣ стоитъ только измѣрить разстояніе, отдѣляющее меня отъ донъ-Фернанда, дабы убѣдиться, что виды его, хотя онъ и увѣрялъ въ противномъ, были не совсѣмъ чисты. Они говорили, что если-бы я рѣшительно принудила его прекратить свое неотвязчивое преслѣдованіе, то они готовы были-бы сейчасъ-же обвѣнчать меня съ кѣмъ мнѣ угодно, не разбирая того, будетъ-ли этотъ женихъ изъ нашего города или изъ чужаго. Сдѣлать имъ это было не трудно при ихъ состояніи и той молвѣ, которая ходила о моемъ богатствѣ и красотѣ. Все это укрѣпляло меня въ моемъ рѣшеніи не отвѣчать донъ-Фернанду ни одного слова, не подать ему и тѣни надежды, чтобы я когда бы то ни было отвѣтила на его страсть. Но все это только воспламеняло его любовь, или вѣрнѣе сказать его похоть, это слово дѣйствительно лучше всего характеризуетъ ту мнимую любовь, которою онъ не переставалъ преслѣдовать меня, потому что будь эта любовь истинная, то вамъ-бы не видѣть меня здѣсь въ эту минуту. Наконецъ онъ какъ то узналъ, что родители мои собираются поскорѣе выдать меня замужъ, и этимъ отнять у него всякую надежду обладать мною когда-бы то ни было, а вмѣстѣ съ тѣмъ доставить мнѣ противъ него надежную защиту. Эта новость, или, быть можетъ, явившееся у него подозрѣніе въ возможность чего-нибудь подобнаго, заставило его сдѣлать то, что я вамъ сейчасъ разскажу.
Однажды ночью, оставшись одна въ спальнѣ съ моею горничною, заперевъ хорошо всѣ двери изъ предосторожности, чтобы непреднамѣренная съ моей стороны небрежность не подала повода къ какимъ-нибудь сплетнямъ, я вдругъ…. но вообразите мой ужасъ и мое удивленіе, когда я очутилась лицомъ къ лицу съ донъ-Фернандомъ. Одинъ Богъ знаетъ, какъ онъ пробрался въ мою комнату, не смотря на всѣ принятыя мною предосторожности. На минуту я ослѣпла и онѣмѣла отъ изумленія и негодованія; и если-бы я даже захотѣла кричать, то кажется не успѣла-бы, потому что, въ ту же минуту, обнявъ меня своими руками — отъ испуга и волненія я рѣшительно не могла защищаться — онъ разсыпался передо мною въ такихъ клятвахъ и увѣреніяхъ, что теперь мнѣ только остается удивляться той непобѣдимой силѣ, съ какою ложь можетъ заставить вѣрить себѣ. Къ тому-же, онъ подкрѣплялъ слова свои слезами, а свои обѣщанія вздохами. Бѣдная, неопытная, никѣмъ не поддержанная дѣвушка, я сама не знаю, какъ начала мало-по-малу вѣрить всему, что говорилъ этотъ обманщикъ; я до сихъ поръ удивляюсь, какъ онъ быстро увлекъ меня, хотя я и не позволила себѣ сначала ничего больше, кромѣ простаго состраданія къ его горю и притворнымъ слезамъ. Оправившись отъ перваго испуга, я сказала ему смѣлѣе, чѣмъ ожидала: еслибъ разъяренный левъ держалъ меня въ эту минуту въ своихъ ногтяхъ, совершенно также, какъ держите вы меня теперь въ своихъ рукахъ, и если-бы освободиться изъ нихъ я могла не иначе, какъ пожертвовавъ моею дѣвственностью, то увѣряю васъ, это было-бы для меня также трудно, какъ уничтожить во времени то, что въ немъ совершилось. И если тѣло мое въ вашихъ рукахъ, то душа моя остается въ моихъ, послушная только голосу моей совѣсти, которая, какъ вы увидите, слишкомъ расходится съ вашею, если только ни рѣшитесь прибѣгнуть къ насилію. Я въ вашихъ рукахъ, но я еще не ваша рабыня, и ваше высокое происхожденіе не есть ваше право позорить скромное мое; потому что у меня, простой дѣвушки, можетъ быть столько-же чувства собственнаго достоинства, какъ и у васъ. Ваша знатность, ваше богатство для меня ничто; слова ваши не могутъ обмануть меня, а ваши слезы разнѣжить. Но если-бы родители мои, хотя и противъ моей воли, указали мнѣ на васъ, какъ на моего будущаго мужа, то если-бы это не набросило тѣни на мое доброе имя, я безмолвно, позорясь ихъ волѣ, оставалась-бы вѣрна ей всю мою жизнь, и добровольно отдала-бы вамъ то, что теперь вы хотите отнять у меня силой. Клянусь вамъ, сердце мое будетъ принадлежать только моему мужу.
«О, если только за этимъ дѣло стало, воскликнулъ безчестный соблазнитель, то вотъ — моя рука; бери ее! она твоя, божественная Доротея! (такъ звали несчастную героиню разсказа) я твой супругъ, и въ свидѣтели супружеской клятвы моей призываю небо, отъ котораго ничто не скрыто, и этотъ образъ Пречистой Дѣвы, который стоитъ передъ нами.»
Едва лишь Карденіо услышалъ имя Доротеи, какъ съ нимъ опять возобновились судорожные припадки, и теперь онъ окончательно убѣдилося въ томъ подозрѣніи, которое съ самаго начала зародилось у него насчетъ прелестной незнакомки. Не желая однако прерывать разсказа, конецъ котораго онъ угадывалъ, Карденіо сказалъ ей только: «какъ! сударыня, васъ зовутъ Доротеей? Я слышалъ кое-что про одну Доротею, судьба которой очень сходна съ вашею. Но, прошу васъ, продолжайте вашъ разсказъ. Когда-нибудь я сообщу вамъ все что такое, что столько-же тронетъ васъ, сколько и удивитъ.» Услышавъ это, Доротея взглянула на него, потомъ на его лохмотья, и попросила сказать теперь-же все, что можетъ сколько-нибудь касаться ея. Все, что судьба еще оставила мнѣ, добавила она, это мужество и силу равнодушно перенести всякій новый ударъ. Ничто, я увѣрена въ этомъ, не можетъ уже увеличить моихъ несчастій.
— Я сказалъ-бы вамъ теперь-же все, что я думаю, отвѣчалъ Карденіо, еслибъ самъ былъ увѣренъ въ моихъ предположеніяхъ, но для меня не наступило еще время сказать вамъ то, что вамъ нѣтъ пока особенной надобности знать.