— Не смѣю вамъ противорѣчить, сказала Доротея, и возвращаюсь въ своему разсказу. Схвативъ въ руки икону Божіей Матери, стоявшую въ моей комнатѣ, донъ-Фернандъ призывалъ Пречистую Дѣву въ свидѣтели нашего союза, и тутъ же поклялся жениться на мнѣ. Но еще до этого я сочла не лишнимъ предостеречь его и напомнить ему о томъ страшномъ неудовольствіи, которое возбудитъ въ герцогѣ извѣстіе о женитьбѣ его сына на простой дѣвушкѣ. Я предостерегала его не увлекаться моей красотой, которая ни въ какомъ случаѣ не могла-бы послужить ему оправданіемъ; говорила ему, что если онъ дѣйствительно желаетъ мнѣ добра, то пусть предоставитъ мнѣ выйти замужъ за человѣка, равнаго мнѣ и по рожденію и по своему положенію въ свѣтѣ. Я напомнила ему, наконецъ, что неравные браки, въ большей части случаевъ, взамѣнъ прочнаго счастія, кончаются скоропроходящимъ наслажденіемъ. Все это и многое другое, чего не припомню теперь, я ему высказала тогда-же, но все это не могло отклонить донъ-Фернанда отъ его намѣренія, подобно тому, какъ человѣка занимающаго деньги съ мыслью никогда не возвратить ихъ, не могутъ остановить никакія условія кредитора. Но тогда-же я сказала и самой себѣ: не я первая дѣлаю на свѣтѣ блестящую партію, и донъ-Фернандъ не первый мужчина, очарованный или, лучше сказать, ослѣпленный женской красотой; не онъ одинъ женится на дѣвушкѣ, далеко не соотвѣтствующей ему по своему происхожденію. И такъ какъ не мнѣ измѣнять свѣтъ и его обычаи, то безразсудно было-бы съ моей стороны отказываться отъ того счастья, которое кладетъ мнѣ въ руки сама судьба. Я думала, что если даже любовь Фернанда и остынетъ вмѣстѣ съ удовлетворенной страстью, то все-же я останусь женой его передъ лицомъ Бога; если-же я оттолкну его, тогда онъ, безъ сомнѣнія, рѣшится на все, и заглушивъ голосъ совѣсти, прибѣгнетъ въ насилію, такъ что я останусь не только обезчещенной, но и лишенной всякой возможности оправданія въ такомъ дѣлѣ, въ которомъ я была-бы совершенно невинна; какъ могла-бы я увѣрить моихъ родныхъ и знакомыхъ, что мужчина пробрался въ мою спальню безъ моего согласія? Все это быстро мелькнуло въ моемъ умѣ; но это, быть можетъ, ни къ чему-бы еще не привело, еслибъ не клятвы Фернанда и призываемые имъ свидѣтели, еслибъ не слезы, ручьями лившіяся изъ глазъ его, еслибъ наконецъ не эта обворожительная наружность, которая, могла увлечь самую холодную дѣвушку. Противиться ему я болѣе не могла, и кликнувъ мою горничную предложила ей быть земнымъ свидѣтелемъ тѣхъ клятвъ, которыя слышало только небо. Клятвопреступникъ, не содрогнувшись, повторилъ передъ ней всѣ прежнія клятвы свои и еще разъ, не содрогнувшись, поругалъ святыню. Онъ призывалъ на свою голову грома земные и небесные, въ случаѣ своей измѣны; глаза его опять наполнились слезами, онъ еще крѣпче сжалъ меня въ своихъ объятіяхъ, изъ которыхъ у меня не хватало силъ освободиться; и когда наконецъ служанка покинула меня, тогда наступила минута моего позора и его измѣны.
День, смѣнившій роковую ночь въ моей жизни, не наступалъ такъ скоро, какъ того желалъ. быть можетъ, донъ-Фернандъ; потому что у человѣка, насытившаго свое нечистое желаніе, является другое — покинуть то мѣсто, гдѣ онъ получилъ все, чего хотѣлъ Такъ, по крайней мѣрѣ, казалось мнѣ, при видѣ спѣшившаго покинуть меня донъ-Фернанда, и та самая служанка, которая впустила его ко мнѣ, она же до зари и выпустила его изъ моей спальни. Прощаясь со мной донъ-Фернандъ убѣждалъ меня. хотя уже менѣе страстно, — оставаться покойной, полагаясь на его искреннія клятвы, и какъ бы желая придать цѣну своимъ словамъ, вынулъ изъ кармана драгоцѣнный перстень, который надѣлъ мнѣ на палецъ. Наконецъ мы разстались, — не знаю право, въ грустномъ или веселомъ расположеніи духа. Помню только, что я осталась, полная стыда и безпокойства, почти не помня себя, не смѣя даже упрекнуть свою горничную, спрятавшую такъ подло донъ-Фернанда въ моей спальнѣ; я рѣшительно не могла сообразить тогда, къ счастію или несчастію моему нее это такъ устроилось. Я сказала только донъ-Фернанду, что теперь я принадлежу ему, и что до тѣхъ поръ, пока онъ не найдетъ возможнымъ огласить нашу свадьбу, онъ можетъ приходить во мнѣ каждую ночь тѣми же путями, какими пришелъ теперь. Но показавшись еще разъ, онъ болѣе не возвращался. Я не встрѣчала его съ тѣхъ поръ ни на улицѣ, ни дома, ни въ церкви, и въ тщетныхъ ожиданіяхъ провела тяжелый, навѣки памятный мнѣ мѣсяцъ, зная очень хорошо, что донъ-Фернандъ никуда не уѣхалъ и проводитъ все время на охотѣ, которую онъ страстно любилъ. О, Боже! какъ длинны казались мнѣ эти дни, какъ горька была для меня каждая минута. Сначала я только усумнилась въ его клятвахъ, но вскорѣ потеряла послѣднюю вѣру въ нихъ. Горько стада я корить тогда мою служанку, чего прежде не дѣлала, и чтобы не встревожить моихъ родныхъ, не дать имъ замѣтить моего горя и не разсказать имъ всю правду, я съ нечеловѣческими усиліями удерживала слезы, готовыя ежеминутно брызнуть у меня изъ глазъ; это неестественное положеніе не могло долго продолжаться. Наступила минута, когда терпѣніе мое наконецъ лопнуло, разсудокъ замолчалъ, и позоръ мой долженъ былъ обнаружиться. До меня дошла вѣсть о женитьбѣ донъ-Фернанда на одной богатой и знатной дѣвушкѣ, замѣчательной красоты, не столько впрочемъ богатой, чтобы блестящей партіей своей она могла быть обязана своему приданому. Говорили, что ее зовутъ Лусинда, и что на свадьбѣ ея случилась какая-то странная исторія.
Услышавъ имя Лусинда, Карденіо пожалъ только плечами, нахмурилъ брови, закусилъ губы, но вскорѣ затѣмъ слезы ручьями брызнули изъ его глазъ. Доротея, между тѣмъ, не прерывая своего разсказа, продолжала: я скоро узнала эту грустную новость, и вмѣсто того, чтобы окаменеть при этомъ извѣстіи, мною овладѣла такая ярость, что я едва не кинулась на улицу и не разсказала всенародно, на городской площади, про ужасную измѣну, жертвою которой мнѣ суждено было сдѣлаться. Но раздраженіе это утихло подъ вліяніемъ другой, зародившейся въ умѣ моемъ мысли, которую я привела въ исполненіе въ слѣдующую же ночь. Я одѣлась въ это рубище, доставленное мнѣ моимъ слугою, которому одному во всемъ домѣ и разсказала мою ужасную и грустную исторію; онъ согласился сопровождать меня до мѣста, гдѣ я надѣялась встрѣтить того, это меня погубилъ. Пожуривъ меня немного за мою смѣлость и, какъ онъ говорилъ, неприличіе моего поступка, но видя невозможность поколебать меня, слуга мой рѣшился слѣдовать за мною, хоть на край свѣта. Въ ту же минуту и спрятала въ этотъ холщевый мѣшокъ нѣсколько платья и денегъ на всякій непредвидѣнный случай, и въ глубокой тишинѣ, не сказавъ никому ни слова, волнуемая зловѣщими предчувствіями, покинула родимый домъ, — въ сопровожденіи одного только спутника — слуги. Я шла пѣшкомъ, но желаніе поскорѣе добраться до города привязало мнѣ, кажется, крылья, на которыхъ и спѣшила, если не остановить вѣроломнаго Фернанда на пути въ его преступленію, то, по крайней мѣрѣ, спросить у него, какими глазами смотритъ онъ теперь на самаго себя? На третій день я была уже въ городѣ, и сейчасъ же спросила, гдѣ живутъ родные Лусинды? Первый, встрѣтившійся на улицѣ человѣкъ отвѣтилъ мнѣ на это больше, чѣмъ я хотѣла бы узнать. Онъ показалъ мнѣ домъ моей соперницы и разсказалъ подробно все, что случилось на ея свадьбѣ;— во всемъ городѣ тогда только и толковъ было, что объ этомъ происшествіи. Я узнала, что Лусинда, вымолвивъ подъ вѣнцомъ, предъ алтаремъ Господа, роковое да, изъявлявшее ея согласіе стать женою донъ-Фернанда, тутъ же упада въ продолжительный обморокъ, и когда мужъ кинулся расшнуровать ее, чтобы облегчить ей грудь, онъ нашелъ у сердца ея записку, въ которой Лусинда писала Фернанду, что не можетъ быть его женой, такъ какъ она жена Карденіо — благороднаго молодаго человѣка изъ одного города съ Лусиндой, какъ мнѣ передалъ разскащикъ, — и что она произнесла передъ нимъ роковое да, единственно по волѣ родителей. Между прочимъ она писала. что рѣшилась при окончаніи свадебнаго обряда, убить себя, оправдывая своимъ положеніемъ эту кровавую необходимость. Это намѣреніе подтверждалось, какъ слышно было, кинжаломъ, найденнымъ подъ ея подвѣнечнымъ платьемъ. Оскорбленный и обманутый Фернандъ кинулся было на свою жену съ намѣреніемъ поразить ее найденнымъ на груди ея кинжаломъ, прежде чѣмъ она придетъ въ чувство, но былъ удержанъ родными Лусинды и другими, присутствовавшими при этомъ лицами. Говорятъ, что онъ въ ту же минуту покинулъ домъ своей невѣсты, которая пришла въ себя только на другой день, и тогда разсказала своимъ родителямъ, какъ стала законной женой Карденіо. Говорили еще, продолжала Доротея, будто Карденіо присутствовалъ при этомъ свадебномъ обрядѣ, и видя невѣсту свою обвѣнчанной, чего онъ конечно не могъ ожидать, несчастный покинулъ въ отчаяніи городъ, оставивъ письмо, въ которомъ, проклиная Лусинду, писалъ, что его не увидятъ болѣе. Обо всемъ этомъ, какъ я вамъ сказала уже. почти исключительно говорили во всемъ городѣ. Но когда узнали, что и Лусинда исчезла изъ отцовскаго дома и даже изъ города, тогда конечно заговорили объ этомъ еще больше. Несчастную искали повсюду и безутѣшные родители ея теряли голову, не зная, на что рѣшиться. Всѣ эти извѣстія нѣсколько оживили мои надежды; я конечно больше радовалась тому, что нашла донъ-Фернанда холостымъ, чѣмъ еслибъ нашла его женатымъ Мнѣ казалось тогда, что горе мое не неисцѣлимо, и я силилась убѣдить себя, что само небо поставило донъ-Фернанду эти неожиданныя преграды на пути къ его второму браву, чтобы напомнить ему о клятвахъ, данныхъ имъ въ минуту перваго, — чтобы заставить вспомнить его, что, христіанинъ, онъ долженъ заботиться болѣе о спасеніи и счастіи души нежели о земныхъ наслажденіяхъ. Я насильно вселяла въ себя всѣ эти мысли, и безъ причинъ утѣшалась; я лелѣяла себя какиии то смутными грезами для поддержанія этой жизни, которую я теперь презираю. Между тѣмъ какъ я бѣгала по городу, не зная, на что рѣшиться, потому что я не встрѣтила тамъ донъ-Фернанда, я услышала на площади глашатая, объявлявшаго большое вознагражденіе тому, кто меня найдетъ описывая при этомъ мой ростъ, возрастъ и мою одежду. Слышала я также, какъ чернили меня вокругъ, разсказывая, будто ушедшій со иною слуга похитилъ меня изъ родительскаго дома. Этотъ новый ударъ былъ направленъ прямо мнѣ въ сердце; и когда я узнала, какъ глубоко упала во мнѣніи людей, присовокупившихъ къ бѣгству моему изъ роднаго дона черное обвиненіе меня въ сообщничествѣ съ грубымъ, презрительнымъ и низкимъ человѣкомъ, тогда иною овладѣло полное отчаяніе. Убѣгая отъ этихъ слуховъ, я покинула городъ въ сопровожденіи моего слуги, начавшаго выказывать тогда нѣкоторое колебаніе въ исполненіи того, что онъ мнѣ обѣщалъ. Боясь быть открытою, я въ ту же ночь ушла въ эти горы; но, правду говорятъ, что несчастіе никогда не приходитъ одно, и что конецъ одной бѣды есть начало другой, большей. Это случилось и со мной; увидѣвъ меня одну съ нимъ въ пустынѣ, мой вѣрный, въ началѣ, слуга, побуждаемый своими развратными наклонностями болѣе, чѣмъ моей красотой, захотѣлъ по своему воспользоваться случаемъ, оставившимъ меня наединѣ съ нимъ. Позабывъ страхъ Божій и потерявъ всякое уваженіе къ своей недавней госпожѣ, онъ обратился но мнѣ съ дерзкимъ предложеніемъ, и видя какъ презрительно я ему отвѣтила на это, перешелъ отъ словъ и моленій въ силѣ. Но милосердое небо, рѣдко оставляющее безъ помощи благія намѣренія, обратило въ эту минуту свой взоръ на меня и ниспослало мнѣ силу столкнуть дерзкаго въ пропасть, гдѣ онъ и остался, живой или мертвый — не знаю. Тогда быстрѣе чѣмъ могли, повидимому, позволить мнѣ усталость и страхъ, я удалилась въ самую глубь этихъ горъ, не имѣя другаго намѣренія, кромѣ желанія скрыться отъ тѣхъ, которые ищутъ меня. Съ этихъ поръ прошло уже нѣсколько мѣсяцевъ; я встрѣтила здѣсь пастуха, который принялъ меня къ себѣ помощникомъ и помѣстилъ меня въ своей хижинѣ, расположенной въ самомъ сердцѣ этой горной пустыни. Я пробыла у него въ услуженіи нѣсколько времени, уходя на цѣлый день въ поле, чтобы спрятать отъ него эти волосы, которые, противъ воли моей, выдаютъ меня. Но всѣ старанія мои не послужили ни къ чему. Хозяинъ мой замѣтилъ, наконецъ, что я не мальчикъ, и приступилъ во мнѣ съ такимъ же предложеніемъ, какъ мой бывшій слуга. И тамъ какъ судьба не всегда является на помощь въ намъ въ ту минуту опасности; такъ какъ возлѣ меня не было на этотъ разъ новой пропасти, въ которую я могла бы сбросить хозяина во слѣдъ слугѣ, поэтому я рѣшилась лучше убѣжать отъ него и поселиться въ этомъ мертвомъ мѣстѣ, чѣмъ вступить въ неравный бой. Такъ пришла я въ эти горы и лѣса искать убѣжища, въ которомъ могла бы свободно наливать передъ небомъ свои слезы и умолить его, да умилосердится онъ надо мной, превративъ мою жизнь, или оставивъ меня навсегда въ этой пустынѣ, или уничтоживъ наконецъ самую память о несчастной, которая, такъ невинно, дала поводъ злословію преслѣдовать и раздирать ее.
Глава XXIX
Такова невымышленная повѣсть моихъ горестныхъ приключеніи. Судите сани теперь: имѣю ли я причину вздыхать тяжелѣе, чѣмъ вы это слышали, и проливать болѣе горючія слезы, чѣмъ тѣ, которыхъ вы были свидѣтелями. Утѣшенія для меня, вы видите, напрасны — горю моему ничѣмъ не пособить. Прошу васъ объ одномъ; сдѣлать это вамъ не трудно: укажите мнѣ такое мѣсто, гдѣ бы я могла провести жизнь, не опасаясь, ежеминутно, потерять ее отъ страха и тревоги; такъ сильно боюсь я, чтобы убѣжище мое не было открыто тѣми, которые меня ищутъ. Я знаю, въ домѣ моихъ родныхъ меня ожидаетъ хорошій пріемъ, за это ручается нѣжная любовь ихъ ко мнѣ; но при одной мысли о томъ, что мнѣ придется показаться имъ на глаза не такою, какою они надѣятся меня найти, мнѣ становится такъ стыдно, что я желаю лучше навѣки скрыться отъ взоровъ ихъ, чѣмъ прочесть на лицѣ родителей моихъ то горе, которое отпечатлѣется на немъ, при встрѣчѣ съ погубленной ихъ дочерью. Съ послѣднимъ словомъ бѣдная дѣвушка умолкла и закраснѣлась; и стыдъ и раскаяніе, волновавшіе ея молодую душу, вылились въ этой краскѣ, выступившей на ея лицѣ. Слушатели, тронутые разсказомъ ея несчастной любви, почувствовали къ ней глубокое состраданіе. Священникъ собирался было утѣшить ее, но Карденіо предупредилъ его. «Какъ, сударыня», воскликнулъ онъ, «это вы, прекрасная Доротея, единственная дочь богатаго Кленардо?» Доротея изумилась, услышавъ имя своего отца, и взглянувъ на рубище того, кто произнесъ это имя — намъ извѣстно, какъ одѣтъ былъ Карденіо — спросила его: «кто онъ и какъ знаетъ онъ имя ея отца? сколько я помню, я, кажется, ни разу не упомянула его въ продолженіи моего разсказа,» сказала она.
— Я тотъ несчастный, отвѣчалъ Карденіо, который долженъ былъ жениться на Лусиндѣ; я злополучный Карденіо, оборванный, полунагой, лишенный всякаго утѣшенія, и, что еще хуже, — разсудка, потому что я нахожусь въ здравомъ умѣ только немного минутъ, удѣляемыхъ мнѣ небомъ. До этого ужаснаго положенія меня довелъ тотъ самый человѣкъ, который погубилъ и васъ. Да, Доротея, это я былъ свидѣтелемъ и жертвой вѣроломства донъ-Фернанда, это я ожидалъ той минуты, въ которую Лусинда произнесла роковое да, отдавшее руку ея Фернанду; это у меня не хватило рѣшиѵости дождаться и узнать, чѣмъ кончился ея обморокъ, что заключалось въ письмѣ, найденномъ у ея сердца. Душа моя изнемогла подъ бременемъ столькихъ несчастій, обрушившихся на нее разомъ. Я покинулъ домъ Лусинды, въ ту минуту, когда терпѣніе мое истощилось, и оставивъ ей письмо, ушелъ въ эту пустыню съ намѣреніемъ окончить здѣсь мою жизнь, ставшую мнѣ ненавистной, какъ смертельный врагъ мой. Но небо лишило меня только разсудка, оставивъ мнѣ жизнь для встрѣчи съ вами; потому что если все, что вы говорили, правда, а я вамъ вѣрю, то, можетъ быть, обоимъ намъ суждено еще узнать лучшія времена чѣмъ тѣ, на которыя мы могли расчитывать въ тяжелыя минуты нашего отчаянія. Если Луснида не можетъ быть женою донъ-Фернанда, ибо она моя, какъ это она торжественно объявила; и если донъ-Фернандъ не можетъ быть ея мужемъ, такъ какъ онъ вашъ, то мы можемъ еще надѣяться, что небо, сохранивъ въ цѣлости ваше достояніе, отдастъ намъ то, что намъ принадлежитъ. Пусть же остается съ вами это утѣшеніе, основанное не на обманчивыхъ грезахъ и пустыхъ надеждахъ; будемъ надѣяться на лучшее; и я прошу васъ отказаться теперь отъ вашего прежняго рѣшенія, какъ я отказываюсь отъ своего. Я даю вамъ слово христіанина и благороднаго человѣка не покидать васъ, пока не возвращу васъ вашему жениху. И если слова мои не послужатъ ни въ чему, тогда, во имя вашей чести, попранной донъ-Фернандомъ, я обнажу шпагу и орудіемъ, на которое даетъ мнѣ право мое званіе, заставлю его отдать вамъ то, что онъ вамъ долженъ. Но, отмщая ваши несчастія, я позабуду о своихъ; я ни однимъ словомъ не намекну Фернанду объ оскорбленіяхъ, нанесенныхъ имъ мнѣ; отмстить за нихъ я предоставляю небу.
Слова Карденіо такъ изумили и обрадовали Доротею, что несчастная, не зная какъ благодарить его за все, что онъ обѣщалъ сдѣлать для нее, хотѣла было кинуться къ его ногамъ, но Карденіо остановилъ ее. Добрый священникъ заговорилъ теперь за ихъ обоихъ. Одобривъ благородное намѣреніе Карденіо, онъ убѣдилъ его отправиться съ нашими друзьями въ ихъ деревню; достать тамъ то, чего ему не доставало теперь и обдумать, намъ отыскать донъ-Фернанда, отвести Доротею къ роднымъ, и вообще устроить все, какъ онъ найдетъ удобнѣе. Карденіо и Доротея отъ души благодарили священника за это предложеніе. Молчавшій до сихъ поръ цирюльникъ тоже вмѣшался въ разговоръ и предлагалъ, съ своей стороны, служить своей особой во всемъ, что-только будетъ подъ силу ему; да за одно разсказалъ и то, что привело его съ священникомъ въ эту пустыню. Онъ сообщилъ Карденіо и Даротеѣ о странномъ помѣшательствѣ Донъ-Кихота, извѣстій о которомъ они ожидали теперь отъ его оруженосца, отправившагося искать своего господина. Услышавъ это Карденіо вспомнилъ, какъ какой то смутный сонъ, о недоразумѣніи, вышедшимъ у него съ Донъ-Кихотомъ, и разсказалъ эту исторію, не будучи однако въ состояніи припомнить, изъ-за чего вышла у нихъ ссора съ рыцаремъ.
Въ эту минуту послышался голосъ Санчо, который, не находя священника и цирюльника на прежнемъ мѣстѣ, принялся звать ихъ во все горло. Друзья наши отправились къ нему на встрѣчу, въ сопровожденіи Доротеи и Карденіо, и закидали его вопросами о Донъ-Кихотѣ. Санчо сказалъ имъ, что онъ нашелъ Донъ-Кихота совершенно голаго, желтаго, высохшаго какъ щепка, умирающаго отъ голода, и все вздыхающаго по своей дамѣ; что онъ передалъ ему приказаніе Дульцинеи тотчасъ же отправиться въ Тобоэо, гдѣ она его ожидаетъ; но рыцарь отвѣтилъ, что онъ рѣшился не показываться на глаза ей, пока не совершитъ такихъ подвиговъ, которые сдѣлаютъ его достойнымъ благосклонности своей чудесной дамы. Только, если онъ останется еще нѣсколько дней въ этой трущобѣ, продолжалъ Санчо, то, клянусь Богомъ, не быть ему не только императоромъ, какъ онъ положилъ себѣ, но даже архіепископомъ, а это ужъ самое худое, что онъ можетъ сдѣлать. Подумайте, ради Бога, какъ бы это вытащить его оттуда.
Священникъ просилъ Санчо ни о чемъ не безпокоиться, увѣривъ его, что онъ заставитъ Донъ-Кихота разстаться съ его страданіями. Послѣ этого онъ сообщилъ Карденіо и Доротеѣ средство, придуманное имъ, для исцѣленія, или, по крайней мѣрѣ возвращенія рыцаря домой. Доротея сама предложила взять на себя роль гонимой дѣвы; она бралась исполнить ее лучше цирюльника, тѣмъ болѣе, что съ нею былъ и нарядъ, подходящій къ этой роли, благодаря которому она могла разыграть комедію какъ нельзя болѣе натурально. Доротея увѣряла, что прочитавъ довольно рыцарскихъ книгъ, она въ совершенствѣ знаетъ какъ взяться за это дѣло, и какимъ языкомъ слѣдуетъ говорить съ странствующимъ рыцаремъ.
— Тѣмъ лучше, воскликнулъ священникъ, и намъ остается только скорѣе приняться за дѣло. Судьба рѣшительно склоняется на нашу сторону, не думая, не гадая, мы, сударыня и милостивый государь, явились въ вашемъ дѣлѣ орудіемъ судьбы, предназначеннымъ отворить вамъ двери надежды, и въ-тоже время самимъ намъ, въ лицѣ вашемъ, является неожиданная помощь, въ которой мы такъ нуждаемся.