— Скажите, пожалуйста, эта дама христіанка или магометанка? спросила Доротея. Ея платье и молчаніе заставляютъ васъ думать, что она не той вѣры, какой намъ хотѣлось бы.
— Тѣломъ и платьемъ она магометанка, отвѣчалъ плѣнникъ, во душой истинная христіанка, потому что она пламенно желаетъ быть ею.
— Она, значитъ, не крещенная? сказала Лусинда.
— Пока нѣтъ, отвѣтилъ плѣнникъ, ей некогда было окреститься со времени отъѣзда вашего изъ ея родины Алжира, и такъ какъ она не подвергалась пока такой опасности, которая побудила бы окрестить ее прежде исполненія извѣстныхъ обрядовъ, требуемыхъ святой нашей матерью церковью, поэтому она и не торопилась. Но Богъ, я полагаю, скоро дозволитъ окрестить ее съ торжественностью, достойной ея происхожденія, болѣе высокаго, чѣмъ это можно предположить, судя по ея костюму.
Слова эти пробудили всеобщее любопытство. Всякій горѣлъ желаніемъ узнать, кто этотъ плѣнникъ и эта мавританка; но никто не рѣшился спросить ихъ объ этомъ тотчасъ же, сознавая, что имъ нужно дать теперь спокойно отдохнуть, а не разспрашивать ихъ, кто они такіе. Доротея взяла за руку мавританку, и усадивъ возлѣ себя, попросила ее снять вуаль. Въ отвѣтъ за это мавританка взглянула за плѣнника, какъ бы спрашивая у него, что ей говорятъ и что слѣдуетъ ей дѣлать? Плѣнникъ сказалъ ей по арабски, что ее просятъ снять вуаль, и что она хорошо сдѣлаетъ, исполнивши эту просьбу. Услышавъ это, незнакомка въ туже минуту приподняла вуаль и открыла такое прекрасное лицо, что Лусинда нашла ее прекраснѣе Доротеи, а Доротея — прекраснѣе Лусинды; и всѣ единодушно согласились, что если какая-нибудь женщина могла сравниться. производимымъ ею очарованіемъ, съ Доротеей и Лусиндой, такъ это безспорно, обворожительная мавританка; нѣкоторые находили ее даже прекраснѣе двухъ знакомыхъ намъ красавицъ. И такъ какъ красота невольно влечетъ въ себѣ ваши симпатіи, поэтому всѣ гости поспѣшили услуживать очаровательной незнакомкѣ, а донъ-Фернандъ спросилъ у плѣнника, какъ ее зовутъ?
«Лелйла Зораида», отвѣтилъ плѣнникъ; не успѣлъ онъ, однако, проговорить этихъ словъ, какъ мавританка, догадавшись о чемъ его спрашивалъ христіанинъ, торопливо воскликнула съ какимъ-то очаровательнымъ неудовольствіемъ: «No, no, Zoraida, Maria, Maria,» давая понять, что ее зовутъ Марія, а не Зораида. Эти слова и проникавшій въ душу голосъ мавританки вызвали слезы на глазахъ нѣкоторыхъ слушателей, а особенно слушательницъ, отъ природы болѣе нѣжныхъ и сострадательныхъ, чѣмъ мужчины.
— Да, да, Марія, Марія, сказала Лусинда, восторженно обнимая ее.
— Si, si, Maria, Zoraida macange, то есть Зораиды нѣтъ болѣе, отвѣчала мавританка.
Между тѣмъ наступалъ вечеръ, и хозяинъ, по приказанію донъ-Фернанда, постарался приготовить самый лучшій обѣдъ, какой можно было сдѣлать въ его домѣ. Въ назначенный часъ, путешественники ваши усѣлись за длинный, узкій столъ, такъ какъ во всемъ домѣ не оказалось ни круглаго, ни четыреугольнаго. Первое мѣсто за столомъ было предложено Донъ-Кихоту, напрасно старавшемуся отклонить отъ себя эту честь; возлѣ него, какъ возлѣ своего рыцаря, помѣстилась, по желанію Донъ-Кихота, принцесса Миномиконъ. За ними сѣли: Лусинда и Зораида, а напротивъ донъ-Фернандъ и Карденіо; рядомъ съ дамами помѣстился священникъ и цирюльникъ; и за тѣмъ остальныя мѣста завяли другіе мужчины. За обѣдомъ, проходившемъ очень весело и уничтожавшимся весьма исправно, всѣ невыразимо обрадовались, когда Донъ-Кихотъ, переставши ѣсть и движимый тѣмъ же побужденіемъ, которое заставило его нѣкогда обратиться съ длинной рѣчью къ пастухамъ, вознамѣрился сказать что-то и теперь.
— Господа, началъ онъ, нельзя не согласиться, что странствующимъ рыцарямъ приходится видѣть чудесныя, удивительныя, неслыханныя вещи. Въ самомъ дѣлѣ, найдется ли такой человѣкъ, который переступивъ, въ эту минуту, черезъ порогъ этого замка, и заставши васъ сидящими, такимъ образомъ за столомъ, могъ бы вообразить или повѣрить тому, — кто мы такіе? Кто бы сказалъ, что возлѣ меня сидитъ великая царица Микомиконъ, которую мы всѣ очень хорошо знаемъ, и что я тотъ рыцарь печальнаго образа, молва о которомъ пронеслась по всѣмъ концамъ земли. И можно ли усумниться въ томъ, что званіе стравствующаго рыцаря возносится надъ всѣми другими; что рыцарь достоинъ тѣмъ большаго уваженія, чѣмъ большимъ онъ подверженъ опасностямъ. Пусть исчезнутъ изъ глазъ моихъ господа, утверждающіе, будто перо должно быть уважаемо болѣе меча, или я скажу имъ, что они не знаютъ, что говорятъ. Въ подтвержденіе своихъ словъ они обыкновенно приводятъ тотъ аргументъ, что умственный трудъ предпочтительнѣе физическаго, и что воинамъ свойственъ только, одинъ, физическій трудъ, какъ будто военный человѣкъ, подобно хорошему носилыцику, долженъ обладать только могучими плечами, какъ, будто въ кругъ военныхъ занятій не входитъ наука войны, требующая самаго высокаго развитія и ума; какъ будто, наконецъ, полководецъ, предводительствующій войсками въ военное время, и генералъ, обороняющій осажденную крѣпость не работаютъ столько же умственно, сколько и физически. Развѣ при помощи физической силы мы проникаемъ въ намѣренія непріятеля, угадываемъ его движенія и планы, догадываемся о затруднительномъ положеніи его и устраняемъ грозящія намъ опасности? все это входитъ въ область умственнаго труда, и тѣлу вашему дѣлать тутъ нечего. Если же воинскія занятія, подобно занятіямъ ученымъ и литературнымъ, требуютъ работы мысли, то постараемся опредѣлить, чей трудъ важнѣе: воина или книжника? Сдѣлать это не трудно, опредѣливши цѣль, къ которой стремится тотъ и другой, и согласившись, что-то занятіе достойно большаго уваженія, которое движется болѣе высокими побужденіями. Конечная цѣль письменъ (я не говорю о книгахъ, божественныхъ, указующихъ пути въ царствіе небесное; съ такой безпредѣльной цѣлью, никакая другая сравниться не можетъ; я говорю о нашихъ мірскихъ книгахъ) состоитъ въ томъ, чтобы оградить исполненіе справедливаго закона, доставить торжество правосудію и даровать каждому то, что принадлежитъ ему; цѣль конечно высокая, благородная, достойная всякой похвалы, но все-же уступающая цѣли, предположенной воинами, стремящимися даровать всѣмъ высочайшее благо за свѣтѣ — миръ. Миръ, вотъ истинная и конечная цѣль войны; война же составляетъ призваніе воина. Если же мы согласны, что цѣль войны составляетъ миръ, и что эта возносится надъ тою, къ которой стремятся письмена, то намъ остается только сравнить физическіе труды, выпадающіе на долю воина съ трудами книжника, и узнать какіе изъ нихъ тяжелѣе.