Донъ-Кихотъ продолжалъ говорить съ такою логическою послѣдовательностью и въ такихъ прекрасныхъ выраженіяхъ, что увлекая слушателей, онъ заставлялъ ихъ смотрѣть за себя, вовсе не какъ за полуумнаго; напротивъ того, такъ какъ его окружали большею частью дворяне, предназначенные, по своему положенію, къ военному званію, поэтому они слушали его съ большимъ удовольствіемъ.
— Вотъ вамъ обстановка, труды и лишенія студента, продолжалъ Донъ-Кихотъ, во первыхъ, и это самое главное, бѣдность; говорю это не потому, чтобы всѣ студенты были бѣдны, но потому, что я желаю представить худшую сторону ихъ быта. Упомянувши о бѣдности, я, кажется, могу умолчать обо всемъ остальномъ, касающемся горькой доли студентовъ; потому что на свѣтѣ не существуетъ ничего прекраснаго для бѣдняка. Бѣдность студентъ претерпѣваетъ иногда по частямъ, испытывая то голодъ, то холодъ, то нужду въ самой необходимой обуви, а иногда все это вмѣстѣ. Впрочемъ, онъ никогда не бываетъ такъ бѣденъ, чтобы не могъ найти куска хлѣба, хотя, быть можетъ, кусокъ этотъ достанется ему немного поздно, и окажется крохами со стола какого-нибудь богача; худшее бѣдствіе, испытываемое студентами, это то, что они называютъ хожденіемъ на супъ.[10] Кромѣ того, они могутъ всегда погрѣться въ какой-нибудь кухнѣ, или найти очагъ, чтобы согрѣть, или, по крайней мѣрѣ, сколько-нибудь размять свои члены; наконецъ ночью они всѣ спятъ въ закрытыхъ зданіяхъ. Считаю излишнимъ упоминать о такихъ мелочахъ, какъ напримѣръ: о недостаткѣ сапогъ и бѣлья, о невзрачности и бѣдности ихъ гардероба, наконецъ о свойственной имъ слабости наѣдаться по горло при всякомъ удобномъ случаѣ. Такимъ то тернистымъ путемъ, прислоняясь то тамъ, то здѣсь, подымаясь въ одномъ мѣстѣ, чтобы упасть въ другомъ, они достигаютъ, наконецъ, цѣли своихъ стремленій; и тогда то, прошедши черезъ всѣ эти острые каменья, пробравшись между своего рода Сциллой и Харибдой, перелетаютъ, какъ бы несомые попутнымъ вѣтромъ счастія, на тѣ кресла, съ высотъ которыхъ они управляютъ міромъ, замѣнивъ голодъ сытостью, холодъ — пріятной свѣжестью, рубище — наряднымъ платьемъ, рогожи — голландскимъ полотномъ и штофными гардинами; — награды, которыхъ конечно заслуживаютъ ихъ знаніе и таланты. Но если сравнить и взвѣсить ихъ съ трудами воина, о, насколько они останутся позади, какъ это я легко докажу вамъ.
Глава XXXVIII
Донъ-Кихотъ остановился, чтобы перевести дыханіе и потомъ продолжалъ:
— Такъ какъ мы заговорили по поводу студентовъ о бѣдности и ея различныхъ проявленіяхъ, то посмотримъ: это бѣднѣе, испанскій солдатъ или испанскій студентъ? и мы убѣдимся, что на свѣтѣ нѣтъ никого бѣднѣе испанскаго солдата. Онъ принужденъ довольствоваться или своимъ скуднымъ, не въ срокъ выдаваемымъ, или вовсе не получаемымъ жалованьемъ, или тѣмъ, что онъ награбитъ собственными руками, подъ страхомъ погубить душу и жизнь. Онъ до того изнашивается иногда, что кожаный камзолъ служитъ ему въ одно время мундиромъ и рубашкой; и спрашиваю, чѣмъ защитится онъ отъ стужи, въ открытомъ полѣ, среди глубокой зимы? Развѣ только воздухомъ, выпускаемымъ изъ рта, да и этотъ воздухъ, выходя изъ пустого пространства, долженъ быть холоденъ по закону природы. Но вотъ наступаетъ ночь, въ продолженіи которой солдатъ долженъ былъ бы отдохнуть отъ дневныхъ трудовъ. Конечно, это ужь его вина, если постель его будетъ не достаточно широка, потому что онъ можетъ отмѣрить для себя сколько ему угодно земли и сколько угодно ворочаться на ней, не опасаясь измять простынь. Наступаетъ, наконецъ, день битвы, въ которой онъ можетъ разсчитывать на повышеніе; въ этотъ день ему надѣнутъ на голову, какъ докторскую шапку, компрессъ изъ корпіи и перевяжутъ рану, сдѣланную пулей, — прошедшей, быть можетъ, черезъ оба виска, или ядромъ, оторвавшимъ у него руку или ногу. Но допустимъ, что ничего подобнаго не случится и что милосердое небо поможетъ солдату выйти неизувѣченнымъ изъ битвы; чтожъ? онъ и теперь можетъ очень легко остаться такимъ же бѣднякомъ, какимъ былъ; придется ожидать другихъ сраженій, и выходить постоянно цѣлымъ и побѣдоноснымъ изъ встрѣчей съ непріятелями, чтобы, наконецъ, чего-нибудь достигнуть; — это чудеса, рѣдко случающіяся. Скажите мнѣ, господа, если только вы обращали на это какое-нибудь вниманіе, велико ли число воиновъ, вознагражденныхъ войной, въ сравненіи съ числомъ погибшихъ въ ней. Вы, конечно, согласитесь, что сравненія въ этомъ отношеніи невозможны, что число мертвыхъ безконечно, между тѣмъ какъ число вознагражденныхъ живыхъ можетъ быть изображено тремя цифрами. Не то мы видимъ въ средѣ людей, посвятившихъ себя письменности. Они полой, не говорю рукавомъ, своего платья, всегда добудутъ средства въ существованію; между тѣмъ вознагражденіе, получаемое испанскимъ солдатомъ, на столько слабѣе, на сколько тяжелѣе его труды. Мнѣ, я предугадываю, отвѣтятъ на это, что легче вознаградить прилично двѣ тысячи ученыхъ дѣятелей, чѣмъ тридцать тысячъ воиновъ; тѣмъ болѣе, что первыхъ вознаграждаютъ званіями и должностями, которыя могутъ принадлежать только этимъ людямъ и никому болѣе; тогда какъ солдатъ долженъ быть вознагражденъ изъ собственныхъ средствъ того, кому онъ служитъ, но эта самая невозможность прилично вознаградить воина краснорѣчивѣе всего говорить въ мою пользу. Оставимъ, однако, это въ сторонѣ, иначе мы забредемъ въ безвыходный лабиринтъ, и возвратимся въ вопросу о преимуществѣ оружія надъ книгой и письмомъ. Споръ между ними до сихъ поръ не рѣшенъ еще. Каждая сторона представляетъ доводы въ свою пользу. Письмена утверждаютъ, что безъ нихъ оружіе не могло бы существовать, такъ какъ война имѣетъ свои законы, которымъ она подчиняется; законы же создаетъ письменность и наука. Противная сторона отвѣчаетъ на это, что законы могутъ быть поддерживаемы только оружіемъ, что оружіе ограждаетъ государства, является защитникомъ царствъ, стражемъ селъ и городовъ; что оно дѣлаетъ безопасными дороги и очищаетъ отъ пиратовъ моря, что безъ него республики, монархіи, всякія гражданскія общества, — сухопутные и морскіе пути были бы вѣчно подвержены всѣмъ ужасамъ войны, имѣющей свои права на злоупотребленія и насилія. Дѣло извѣстное: что стоитъ дороже, то лучше. Чтобы возвестись за поприщѣ гражданскомъ, нужно время, бодрствованіе, голодъ, нагота, головныя боли, несваренія желудка и другія, подобныя имъ непріятности, о которыхъ я уже упоминалъ. Но тотъ, кто стремится вознестись на поприщѣ военномъ, долженъ потерпѣть столько же невзгодъ и лишеній, какъ и студентъ, съ тою разницею, что всѣ эти невзгоды и лишенія становятся несравненно тяжелѣе, потому что для воина они всегда сопряжены съ опасностію для жизни. Какъ можно сравнить голодъ или недостатокъ обуви, испытываемой студентомъ, съ лишеніями воина, въ то время, когда, стоя, въ осажденной крѣпости, на часахъ, у исходящаго угла какого-нибудь равелина, онъ слышитъ въ направленіи, занимаемаго имъ поста, подземную работу врага, вырывающаго минную галлерею, и не смѣетъ бѣжать отъ опасности. грозящей ему такъ близко. Онъ можетъ только извѣстить обо всемъ своего начальника, тотъ позаботится отвести непріятельскій ударъ устройствомъ контръ-машины; а часовой, между тѣмъ, долженъ стоять, ежеминутно ожидая взрыва, который подыметъ его до облаковъ и опрокинетъ потомъ въ бездну, не спрашивая на это его согласія. Если же эта смерть кажется вамъ не особенно ужасной, въ такомъ случаѣ представимъ себѣ, двѣ галеры, сцѣпившіяся на абордажъ, среди безбрежнаго моря, оставляя солдату для движеній и дѣйствій нѣсколько футовъ за доскахъ, расположенныхъ у носа корабля. Солдату грозитъ теперь столько смертей, сколько онъ видитъ передъ собою пушечныхъ жерлъ и наведенныхъ на него аркебузъ; онъ видитъ, что при первомъ неловкомъ шагѣ онъ отправится въ бездну владѣній Нептуна, и однако, одушевляемый честью, движимый мужествомъ, неустрашимо подставляетъ грудь свою подъ вражьи мушкеты и стремится достигнуть тѣмъ узкимъ путемъ, на которомъ онъ обреченъ дѣйствовать, непріятельской галеры. И не успѣетъ одинъ солдатъ опуститься туда, откуда не возстанетъ онъ до конца міра, какъ уже другой стоитъ на его мѣстѣ; когда же этотъ, въ свою очередь исчезнетъ въ волнахъ, сторожащаго это, какъ свою добычу, моря, новый солдатъ появляется въ ту же минуту на мѣстѣ прежняго, за нимъ является слѣдующій прежде, чѣмъ успѣетъ умереть его товарищъ: смѣлость и мужество, которыхъ ничто не въ силахъ превзойти. Блаженны времена, не знавшія ужасовъ, распространяемыхъ этими орудіями смерти, изобрѣтателя которыхъ я считаю проклятымъ и низверженнымъ въ бездны ада, гдѣ онъ получаетъ достойное возмездіе за свое изобрѣтеніе. Благодаря имъ, безчестная рука поражаетъ благороднаго рыцаря; и въ разгарѣ мужества, воспламеняющаго какое-нибудь безстрашное сердце, шальная пуля, Богъ вѣсть откуда прилетѣвшая, пущенная, быть можетъ, наудачу, бѣглецомъ, испуганнымъ огнемъ его собственнаго оружія, пресѣкаетъ мысль и жизнь такого воина, который заслуживалъ счастливо жить здѣсь многія лѣта. И, право, когда я подумаю объ этомъ, то въ глубинѣ души сожалѣю, что я сдѣлался странствующимъ рыцаремъ въ тотъ отвратительный вѣкъ, въ который мы имѣемъ несчастіе жить. Меня, конечно, не ужасаетъ никакая опасность и, однако, мнѣ грустно думать, что немного пороху и свинцу можетъ лишить меня возможности прославиться на всемъ земномъ шарѣ мужествомъ моей руки и остріемъ моего меча. Но, да будетъ воля Господня: если я достигну того, чего желаю, я тѣмъ большаго достоинъ буду уваженія, чѣмъ большія преодолѣю опасности, сравнительно съ странствующими рыцарями минувшихъ временъ».
Эту длинную рѣчь, Донъ-Кихотъ говорилъ тѣмъ временемъ, какъ другіе обѣдали, забывая самъ о пищѣ, не смотря на неоднократныя напоминанія Санчо, упрашивавшаго его сначала закусить, и потомъ ораторствовать сколько ему будетъ угодно. Слушатели же его не могли не пожалѣть, что такой умный человѣкъ, такъ здраво разсуждающій обо всемъ, сошелъ съ ума на этомъ проклятомъ и роковомъ для него рыцарствѣ. Священникъ сказалъ, что хотя самъ онъ принадлежитъ къ классу людей, получившихъ ученую степень и посвятившихъ себя книгамъ, онъ тѣмъ не менѣе совершенно согласенъ съ Донъ-Кихотомъ во всемъ, что онъ говорилъ о преимуществѣ службы съ оружіемъ въ рукахъ надъ всѣми другими родами общественной дѣятельности. Послѣ ужина, тѣмъ временемъ, какъ хозяйка, дочь ея и Мариторна приготовляли для дамъ ту комнату, въ которой спалъ Донъ-Кихотъ, донъ-Фернандъ попросилъ плѣнника разсказать исторію своей жизни. «Она должна быть интересна», сказалъ онъ, «судя по дамѣ, которую вы привезли съ собою». Плѣнникъ сказалъ, что онъ отъ души готовъ исполнить просьбу донъ-Фернанда, но боится разсказомъ своимъ обмануть общія ожиданія; тѣмъ не менѣе онъ согласился разсказать исторію своей жизни. Священникъ и другія лица, окружавшія плѣнника, поблагодарили его и повторили просьбу донъ-Фернанда.
— Къ чему просить о томъ, что вы можете приказать, сказалъ плѣнникъ въ отвѣтъ на просьбы, посыпавшіяся на него со всѣхъ сторонъ. Прошу вашего вниманія, и вы услышите истинную исторію, далекую отъ тѣхъ вымысловъ, которые создаетъ съ такими усиліями, обогащенное знаніями воображеніе. При этихъ словахъ всѣ присутствовавшіе поправились на своихъ мѣстахъ, и въ комнатѣ воцарилось глубокое молчаніе. Видя, что всѣ готовы слушать его, плѣнникъ пріятнымъ голосомъ такъ началъ разсказъ свой:
Глава XXXIX
Разсказъ Плѣнника.
Корень нашего рода, къ которому природа была благосклоннѣе судьбы, слѣдуетъ искать въ небольшомъ городкѣ, въ Леонскихъ горахъ. Въ этой бѣдной мѣстности отецъ мой успѣлъ прослыть за богача, и онъ дѣйствительно былъ бы богатъ, еслибъ собиралъ богатство также старательно, какъ расточалъ его. Эту наклонность въ щедрости онъ пріобрѣлъ, служа, въ молодыхъ лѣтахъ, въ военной службѣ, составляющей, какъ это извѣстно всякому, школу, въ которой скряга дѣлается щедрымъ, а щедрый расточительнымъ; скупой солдатъ составляетъ рѣшительный феноменъ. Отецъ мой обладалъ такого рода щедростью, которая граничитъ съ расточительностью; качество не совсѣмъ похвальное въ человѣкѣ семейномъ, чье имя и средства должны наслѣдовать его дѣти. У него было трое сыновей въ такомъ возрастѣ, когда человѣку слѣдуетъ уже позаботиться объ избраніи извѣстнаго рода жизни. Зная свое неумѣнье распоряжаться деньгами, чего онъ нисколько не скрывалъ, отецъ мой хотѣлъ устранить отъ себя возможность быть расточительнымъ, передавъ въ другія руки свое имѣніе; то есть, отказавшись отъ того, безъ чего самъ Александръ казался бы жалкимъ скрягою. Задумавъ это, онъ позвалъ насъ однажды въ кабинетъ, и тамъ, затворивши двери, сказалъ намъ: «дорогіе сыновья мои! что я желаю вамъ всего лучшаго, въ этомъ нельзя усумниться, потому что вы мои дѣти; а что я не желаю вамъ ничего дурного, въ этомъ вы увѣритесь, узнавши, что я не хочу прибрать въ свои руки вашего имѣнія. И дабы окончательно убѣдить, что я люблю васъ какъ отецъ, и не ищу вашего разоренія, я сообщу вамъ, теперь, мое намѣреніе, о которомъ я давно уже размышлялъ, и которое, какъ кажется, зрѣло обдумалъ наконецъ. Вы находитесь въ такомъ возрастѣ, что каждому изъ васъ пора избрать себѣ родъ занятій, который доставилъ бы вамъ почести и деньги. Я, съ своей стороны, раздѣлю все мое имущество на четыре равныя части; изъ нихъ три части отдамъ вамъ, а четвертую приберегу на свой вѣкъ себѣ. Я желаю только, чтобы каждый изъ васъ, получивъ слѣдующую ему часть имѣнія, пошелъ по одной изъ трехъ указанныхъ мною дорогъ. Есть у насъ въ Испаніи старая, умная и справедливая поговорка, — всѣ поговорки впрочемъ таковы: Церковь, или море, или дворъ короля, то есть, говоря яснѣе, каждый желающій добиться денегъ и славы долженъ сдѣлаться монахомъ, или пуститься въ море съ торговой цѣлью, или служить при дворѣ королю; касательно этого послѣдняго у насъ, вы знаете, говорятъ: «лучше королевскія крохи, чѣмъ барскія щедроты». И я желаю, продолжалъ онъ, чтобы одинъ изъ васъ занялся торговлей, другой посвятилъ себя наукамъ, а третій служилъ бы королю въ войскахъ, потому что ко двору его попасть очень трудно, война же если и не обогащаетъ, то за то прославляетъ насъ. Черезъ недѣлю я отдамъ каждому изъ васъ вашу часть денегъ, и разсчитаюсь съ вами до послѣдняго мараведиса; теперь же скажите мнѣ: согласны ли вы послѣдовать моему совѣту и исполнить мои желанія?