Мнѣ, какъ старшему, пришлось отвѣчать первому. Попросивъ отца не раздѣлять имѣнія и распоряжаться имъ по своему желанію, не заботясь о насъ, такъ какъ мы молоды и сами можемъ добыть себѣ средства къ жизни, я прибавилъ, что слушаться его я тѣмъ не менѣе готовъ, и желаю служить съ оружіемъ въ рукахъ Богу и королю. Братъ мой, также предложивъ отцу все свое достояніе, изъявилъ желаніе отправиться съ своею частью наслѣдства въ Индію и тамъ заняться торговлей. Самый меньшій, и какъ кажется, самый благоразумный изъ насъ, сказалъ, что онъ избираетъ духовное званіе, или, по крайней мѣрѣ, желаетъ окончить курсъ ученія въ Саламанкѣ. Когда всѣ мы высказали свое желаніе, тогда отецъ, нѣжно обнявъ насъ, поспѣшилъ исполнить данныя намъ обѣщанія. Онъ отдалъ каждому изъ насъ его часть, состоявшую, я это хорошо помню, ровно изъ трехъ тысячъ червонцевъ чистыми деньгами, которыми заплатилъ отцу его братъ, лупившій у него имѣніе, желая, чтобы оно не выходило изъ рукъ вашего семейства. Когда наступило время проститься съ нашимъ добрымъ отцомъ, я уговорилъ его взять изъ моей части двѣ тысячи червонцевъ, находя, что не хорошо было бы съ моей стороны оставить его на склонѣ дней съ тѣми скудными средствами, которыя онъ отдѣлилъ себѣ; у меня же оставалось довольно денегъ, чтобы снабдить себя всѣмъ нужнымъ солдату. Два брата мои послѣдовали моему примѣру и оставили отцу по тысячѣ червонцевъ каждый, такъ что старикъ получилъ четыре тысячи, сверхъ приходившихся на его долю при раздѣлѣ имѣнія. Простившись за тѣмъ съ отцомъ и съ дядей, мы разстались съ ними не безъ грусти и слезъ. Они просили насъ извѣщать ихъ, при удобномъ случаѣ, о нашихъ удачахъ и неудачахъ. Мы обѣщали имъ это, и когда они благословили насъ и дали намъ прощальный поцалуй, тогда одинъ изъ насъ отправился въ Саламанку, другой въ Севилью, а я въ Аликанте, гдѣ стоялъ въ это время генуезскій корабль, готовый возвратиться съ грузомъ шерсти въ Италію. Сегодня ровно двадцать два года, какъ я покинулъ домъ моего отца, и въ теченіи этого долгаго времени я не имѣлъ извѣстія ни отъ одного изъ братьевъ, хотя и писалъ имъ нѣсколько разъ.
Теперь я постараюсь покороче разсказать вамъ, что случилось со мною съ тѣхъ поръ. Сѣвъ на корабль въ Аликанте, я счастливо прибылъ въ Геную, а оттуда въ Миланъ, гдѣ купилъ оружіе и сдѣлалъ военную обмундировку, желая поступить въ піемонтскія войска; но на пути въ Алеясандрію, я узналъ, что герцогъ Альба отправился во Фландрію. Тогда я перемѣнилъ свой первоначальный планъ и отправился въ слѣдъ за герцогомъ. Я участвовалъ съ нимъ во многихъ битвахъ, присутствовалъ при смерти графовъ Эгмонта и Горна, и произведенный въ поручики поступилъ подъ команду знаменитаго офицера Діего Урбины, уроженца Гвадалаксарскаго. Спустя нѣсколько времени, по прибытіи ноемъ во Фландрію, мы узнали о лигѣ, составленной, въ Бозѣ почившемъ, его святѣйшествомъ, папой Піемъ V, съ Венеціей и Испаніей противъ общаго врага христіанскаго міра Турокъ, отнявшихъ тогда у Венеціанцевъ, при помощи своего флота, знаменитый островъ Кипръ; роковая и невознаградимая для Венеціанцевъ потеря. До насъ дошли также слухи, что главнокомандующимъ союзными войсками будетъ назначенъ свѣтлѣйшій принцъ Донъ-Жуанъ Австрійскій, побочный братъ нашего великаго короля Филиппа II. Повсюду говорили о повсемѣстныхъ огромныхъ приготовленіяхъ въ войнѣ. Все это побуждало меня принять участіе въ готовящейся открыться морской компаніи; и хотя я ожидалъ производства въ капитаны при первой вакансіи, я тѣмъ не менѣе отправился въ Италію. Судьбѣ угодно было, чтобы я пріѣхалъ туда въ то время, когда Донъ-Жуанъ Австрійскій, высадившись въ Генуѣ, готовъ былъ отправиться въ Неаполь, гдѣ онъ намѣревался соединить свой флотъ съ венеціанскимъ, что удалось сдѣлать, однако, не ранѣе какъ въ Мессинѣ. Но что сказать мнѣ теперь? Дослужившись до капитанскаго чина, почетное званіе, которымъ я обязанъ былъ скорѣе счастливымъ обстоятельствамъ, нежели своимъ заслугамъ, я участвовалъ въ великой и навѣки памятной Лепантской битвѣ. Въ этотъ счастливый для христіанства день, разубѣдившій христіанскій міръ въ непобѣдимости Турокъ на морѣ, и сразившій отоманскую гордость, въ этотъ день мнѣ одному не суждено было радоваться между столькими осчастливленными людьми; ибо погибшіе въ этой великой битвѣ христіане узнали еще большее счастіе, чѣмъ побѣдители, оставшіеся въ живыхъ. Вмѣсто того, чтобы быть увѣнчаннымъ, какъ во дни Римлянъ, морскимъ вѣникомъ, я увидѣлъ себя въ ночь, смѣнившую великій день, скованнымъ по рукамъ и по ногамъ. Вотъ какъ это случилось: смѣлый и счастливый корсаръ Ухали, король алжирскій, сцѣпился на абордажъ съ главной галерой мальтійскаго коменданта, на ней оставались въ живыхъ только три рыцаря, и то тяжело раненые; на помощь имъ двинулась галера Іоанна Андрея Дорія, на которую я вошелъ съ моими матросами. Исполняя свой долгъ, я вскочилъ на непріятельскую галеру, но она быстро удалилась отъ преслѣдовавшихъ ее кораблей, и мои солдаты не могли послѣдовать за мной. Такъ остался я одинъ, окруженный многочисленными врагами, которымъ не могъ долго сопротивляться. Они овладѣли мною совершенно израненнымъ, и такъ какъ вамъ извѣстно, господа, что Ухали удалось уйти изъ этой битвы съ своей эскадрой, то я остался у него въ плѣну, и оказался однимъ несчастнымъ между столькими счастливцами, однимъ плѣннымъ между столькими освобожденными; въ этотъ день возвратили свободу пятнадцати тысячъ христіанъ, служившихъ, въ неволѣ, гребцами на турецкихъ галерахъ. Меня отвезли въ Константинополь, гдѣ султанъ наименовалъ моего господина, особенно отличившагося въ Лепантской битвѣ, и захватившаго, какъ трофей и свидѣтельство своего мужества, мальтійское знамя, главнокомандующимъ флотомъ. Въ слѣдующемъ 1572-мъ году я былъ въ Наваринѣ и служилъ гребцомъ на галерѣ Три листа. Тутъ я увидѣлъ, какъ упустили мы послѣ Лепантской битвы случай захватить въ гавани весь Турецкій флотъ, потому что находившіеся на корабляхъ Альбанцы и Янычаре, ожидая нападенія въ самой гавани, приготовляли платье и туфли, намѣреваясь убѣжать на берегъ, не ожидая сраженія; такой ужасъ навелъ на нихъ побѣдоносный флотъ нашъ. Но небу не угодно было даровать намъ это счастіе, не потому, чтобы наши начальники были небрежны или неискусны, но за грѣхи христіанскаго міра Богъ пожелалъ оставить вблизи христіанъ палачей, готовыхъ во всякую минуту наказать насъ. Ухали между тѣмъ удалился на островъ Модонъ, находящійся близъ Наварина, высадилъ тамъ войска и укрѣпивъ входъ въ гавань, спокойно остался на островѣ, пока не удалился Донъ-Жуанъ. Во время этой кампаніи, начальникъ неаполитанской галеры Волчица, этотъ боевой громъ, счастливый и непобѣдимый капитанъ, отецъ своихъ солдатъ, донъ-Альваро де-Базанъ, маркизъ Санта-Крузскій захватилъ турецкое судно Добычу, находившееся подъ командой одного изъ сыновей славнаго корсара Барбаруссы. Это былъ человѣкъ чрезвычайно жестокій; онъ обходился съ своими невольниками до того дурно, что когда гребцы на его галерѣ увидѣли шедшую на нихъ Волчицу, они не слушая болѣе приказаній грести скорѣе, разомъ сложили весла, бросились на своего начальника и повлекли его отъ корчмы къ носу, нанося ему такіе удары, что прежде чѣмъ онъ добрался до мачты, душа его была уже въ аду; такъ жестоко онъ обращался съ своими невольниками, и такъ ужасно они ненавидѣли его.
Мы возвратились въ Константинополь въ 1573 году; тамъ мы узнали, что Донъ-Жуанъ Австрійскій взялъ штурмомъ Тунисъ, и передалъ этотъ городъ Мулей-Гамету, отнявъ, такимъ образомъ, у одного изъ ужаснѣйшихъ и храбрѣйшихъ людей въ мірѣ, Мулей-Гамида всякую надежду возвратить когда-нибудь потерянное имъ царство. Султанъ почувствовалъ всю тяжесть этой потери и съ благоразуміемъ, наслѣдованнымъ имъ отъ своихъ славныхъ предковъ, предложилъ Венеціанцамъ миръ, въ которомъ они нуждались еще болѣе, чѣмъ Турки. Въ 1574 году турецкія войска появились передѣ Гулеттой и фортомъ, воздвигнутымъ Донъ-Жуаномъ передъ Тунисомъ, но, къ несчастію, остававшимся недостроеннымъ. Въ теченіи всей этой войны, я оставался гребцомъ на галерѣ, не имѣя никакой надежды возвратить свободу, по крайней мѣрѣ посредствомъ выкупа, потому что я твердо рѣшился ничего не писать отцу о моихъ несчастіяхъ. Гулетту между тѣмъ взяли, а вскорѣ за тѣмъ палъ и офртъ. Подъ стѣнами этихъ укрѣпленій собралось, какъ тогда считали, шестьдесятъ пять тысячъ турецкихъ войскъ, состоявшихъ на жалованьи у султана и 400,000 мавровъ и арабовъ изъ Африки. Эта безчисленная толпа везла за собою столько продовольственныхъ и боевыхъ припасовъ, за нею слѣдовало столько мародеровъ, что враги наши, кажется, могли закрыть руками и закидать землей Гулетту и фортъ. Первые удары разрушили Гулетту, считавшуюся до тѣхъ поръ неодолимой. Она пала не по винѣ своихъ защитниковъ, сдѣлавшихъ, съ своей стороны, все, что могли, но потому, что на окружавшемъ ея песочномъ грунтѣ чрезвычайно легко было, какъ показалъ опытъ, рыть траншеи; при построеніи ея предполагали, что грунтовыя воды находились тамъ на глубинѣ двухъ футъ отъ поверхности земли. между тѣмъ какъ турки не нашли ихъ и на глубинѣ четырехъ. При помощи безчисленнаго количества мѣшковъ съ пескомъ, они воздвигли высокіе траншейные бруствера и, стрѣляя въ насъ съ командующаго надъ крѣпостью вала, уничтожали всякую возможность съ нашей стороны не только защищаться, но даже показываться за укрѣпленіяхъ. Общее мнѣніе было тогда таково, что намъ слѣдовало защищаться не въ Гулеттѣ; а ожидать непріятеля въ полѣ и воспрепятствовать его высадкѣ. Но люди, говорившіе это, не имѣли, какъ видно, никакого понятія о военномъ дѣлѣ, потому что въ Гулеттѣ и фортѣ насчитывали едва семь тысячъ человѣкъ солдатъ. Какимъ же образомъ, предположивъ даже, что эта горсть воиновъ оказалась бы еще храбрѣе, чѣмъ она была въ дѣйствительности, могла сразиться она въ открытомъ полѣ съ безчисленными силами противника? И можно ли оборонить крѣпость, обложенную со всѣхъ сторонъ, расположенную въ непріятельской землѣ и не вспомоществуемую войсками въ полѣ. Многіе, подобно мнѣ, видятъ, напротивъ, особенную милость неба къ Испаніи въ томъ, что оно допустило разрушеніе этого гнѣзда разврата, этого гложущаго червя, этой ненасытной пасти, пожиравшей безплодно столько денегъ, единственно, быть можетъ, для того, чтобы сохранить воспоминаніе о взятіи ее непобѣдимымъ Карломъ V, какъ будто для его безсмертія нужны эти каменья. Вмѣстѣ съ Гулеттой, какъ я вамъ говорилъ, палъ и фортъ; Турки овладѣли имъ шагъ за шагомъ. Его защищали такъ мужественно, что въ двадцати двухъ отбитыхъ штурмахъ мы убили болѣе двадцати пяти тысячъ непріятелей, и изъ трехъ сотъ оставшихся въ живыхъ, защитниковъ его, никто не былъ взятъ цѣлымъ и здоровымъ; что можетъ краснорѣчивѣе свидѣтельствовать о героизмѣ, съ которымъ осажденные защищали крѣпость? Вмѣстѣ съ тѣмъ сдался на капитуляцію и другой маленькій фортъ или башенька, выстроенная посреди острова Эстано; ее оборонялъ мужественный валенсіанскій воинъ Донъ-Жуанъ Заногера. Турки взяли въ плѣнъ коменданта Гулетты донъ-Педро-Пуэрто Кареро, который сдѣлалъ нее, что было возможно для защиты крѣпости, и съ горя, что не ногъ оборонить ее, умеръ на дорогѣ въ Константинополь, куда его везли плѣннымъ. Турки взяли въ плѣнъ также и коменданта форта, Габріо Цервеллона, славнаго и безстрашнаго миланскаго инженера. Много значительныхъ лицъ погибло при осадѣ этихъ двухъ мѣстъ, между прочимъ великодушный іонитскій рыцарь Пагано-Доріа, такъ благородно поступившій въ отношеніи брата своего Ивана Андрея Доріа. Смерть его была тѣмъ ужаснѣе, что онъ погибъ подъ ударами нѣсколькихъ арабовъ, которымъ онъ ввѣрилъ себя, видя неминуемое паденіе форта. Они взялись провести его въ мавританскомъ платьѣ до Табарки, маленькаго форта, которымъ владѣютъ на этомъ берегу генуезцы въ видахъ добыванія коралловъ; но на дорогѣ отсѣкли ему голову и отнесли ее турецкому адмиралу, подтвердившему на нихъ нашу поговорку: измѣна можетъ нравиться, но измѣнникъ никогда. Говорятъ, будто онъ велѣлъ повѣсить измѣнниковъ, поднесшихъ ему въ подарокъ мертвую голову Доріа за то, что они передали въ руки его этого рыцаря мертвымъ, а не живымъ.
Между христіанами, взятыми въ фортѣ, находился нѣкто донъ-Педро Агиларъ, уроженецъ какого-то андалузскаго города, служившій юнкеромъ въ гарнизонѣ форта. Это былъ человѣкъ чрезвычайно умный и храбрый; обладавшій, кромѣ того, замѣчательнымъ поэтическимъ талантомъ. Мнѣ это очень хорошо извѣстно; потому что злая судьба поэта предала его въ руки того самаго человѣка, въ неволю къ которому попался и я; онъ служилъ даже на одной галерѣ со мной. Прежде чѣмъ мы отплыли отъ берега, донъ-Педро написалъ одно стихотвореніе, родъ эпитафіи Гулеттѣ и форту. Я помню его до сихъ поръ, и прочту вамъ, потому что, сколько мнѣ кажется, оно должно понравиться вамъ. Когда плѣнникъ произнесъ имя Педро, донъ-Фернандъ взглянулъ на своихъ товарищей, и всѣ они улыбнулись, когда же рѣчь зашла о стихахъ, тогда одинъ изъ друзей донъ-Фернанда, прервавши разсказъ, сказалъ плѣннику; прежде чѣмъ вы прочтете эти стихи, не скажете ли вы мнѣ, что сталось съ донъ-Педро Агиларскимъ?
Знаю только, отвѣчалъ плѣнникъ, что пробывъ два года въ Константинополѣ, онъ убѣжалъ оттуда въ албанскомъ костюмѣ, съ греческимъ проводникомъ, но возвратилъ ли онъ себѣ свободу? этого не могу вамъ сказать; думаю, что да, потому что менѣе чѣмъ черезъ годъ, я встрѣтилъ въ Константинополѣ, провожавшаго его грека, но переговорить съ нимъ, въ несчастію, не ногъ.
— Такъ позвольте сказать вамъ, добавилъ путешественникъ, что донъ-Педро родной мой братъ; онъ живетъ теперь безбѣдно, спокойно и счастливо у себя дома; женатъ и имѣетъ троихъ дѣтей.
— Благодареніе Богу, отвѣчалъ плѣнникъ, за всѣ милости, которыми Онъ осыпалъ его; не знаю существуетъ ли на свѣтѣ что-нибудь отраднѣе возвращенной свободы.
— Знаю я очень хорошо и эти стихи, замѣтилъ путешественникъ.
— Въ такомъ случаѣ потрудитесь прочесть ихъ, отвѣтилъ плѣнникъ; вы, вѣроятно, прочтете ихъ лучше меня.
— Съ большимъ удовольствіемъ, сказалъ путешественникъ, вотъ они: