— Вручаю ихъ вамъ, сказалъ священникъ, обращаясь къ экономкѣ, и прошу не спрашивать, почему я это дѣлаю, иначе мы никогда не кончимъ.
— А что вы скажете о пастухѣ Фелиды? спросилъ синьоръ Николай.
— Это не пастухъ, а мудрый царедворецъ, котораго мы сохранимъ какъ святыню, отвѣчалъ священникъ.
— Это что за книга, избранныхъ стихотвореній разнаго рода? спросилъ опять цирюльникъ.
— Еслибъ въ этой книгѣ избранныхъ стихотвореній было меньше, она вышла-бы несравненно лучше. Во всякомъ случаѣ, говорилъ священникъ, исключивъ изъ нея нѣсколько блѣдныхъ произведеній, перемѣшанныхъ съ стихотвореніями вполнѣ прекрасными, мы должны сохранить ее, хотя-бы изъ уваженія къ другимъ сочиненіямъ ея автора, моего друга.
— Пѣсенникъ Лопеца Мальдонадо, возвѣстилъ цирюльникъ.
— Я знакомъ съ его авторомъ, замѣтилъ священникъ. Онъ обладаетъ удивительно мелодичнымъ голосомъ, и когда читаетъ свои стихи, то они выходятъ великолѣпны. Эклоги его нѣсколько растянуты, хотя, впрочемъ, хорошее никогда не длинно. Сохранимъ его книгу и посмотримъ, что лежитъ около нее.
— Галатея Михаила Сервантеса, отвѣчалъ синьоръ Николай.
— Сервантесъ, давнишній мой другъ, замѣтилъ священникъ, человѣкъ, прославившійся больше своими несчастіями, чѣмъ стихами. У него нѣтъ недостатка въ воображеніи, но онъ начинаетъ и никогда не оканчиваетъ начатаго. Подождемъ обѣщанной имъ второй части Галатеи; въ ней онъ, быть можетъ, избѣгнетъ тѣхъ недостатковъ, въ которыхъ упрекаютъ первую часть этого произведенія.
— А вотъ, сказалъ цирюльникъ: Араукана-Донъ-Алонзо-до-Эрсильа, Астуріада Хуано Руфо, кордуанскаго судьи и Монсеррато Христоваля Вируесъ, валенсіанскаго поэта.