— О, горе мнѣ, воскликнула находившаяся тутъ же Мариторна, прежде чѣмъ ваша милость получите это позволеніе, господинъ мой будетъ ужъ на томъ свѣтѣ.
— Въ такомъ случаѣ, сударыня, потрудитесь достать мнѣ его, сказалъ Донъ-Кихотъ; иначе я ничего не могу сдѣлать, но повторяю вамъ, если я получу это позволеніе, въ такомъ случаѣ, что за бѣда, будетъ ли господинъ вашъ на томъ или на этомъ свѣтѣ, я возвращу его, если понадобится, и изъ того свѣта, на перекоръ этому, или по крайней мѣрѣ, такъ накажу его убійцъ, что вы будете вполнѣ отмщены». Не сказавъ болѣе ни слова, онъ отправился въ Доротеѣ и преклонилъ предъ нею колѣни, испрашивая у ея величія, въ рыцарскихъ и странствующихъ выраженіяхъ, позволенія помочь управляющему замкомъ, находящемуся въ страшной опасности. Принцесса отъ всего сердца дала ему это разрѣшеніе, и Донъ-Кихотъ, прикрывшись щитомъ, поспѣшилъ съ обнаженнымъ мечомъ въ воротамъ, возлѣ которыхъ два молодца расправлялись съ хозяиномъ. Но когда рыцарь подошелъ въ мѣсту расправы, онъ вдругъ отшатнулся назадъ, и оставался недвижимымъ, не смотря на упреки хозяйки и Мариторны, спрашивавшихъ, что останавливаетъ его, почему онъ не спѣшитъ помочь мужу одной и хозяину другой.
«Что останавливаетъ?» сказалъ Донъ-Кихотъ; «то, что я не смѣю, какъ рыцарь, обнажить меча противъ простыхъ людей; это дѣло моего оруженосца. Позовите его, онъ расправится съ этою сволочью и отмститъ ей за нанесенное вамъ оскорбленіе.»
Такого то рода сцена происходила у воротъ. На несчастнаго хозяина сыпались тамъ кулаки, приводившіе въ ужасъ хозяйку, дочь ея и Мариторну, проклинавшихъ малодушіе Донъ-Кихота и тѣ ужасныя минуты, которыя переживалъ ихъ мужъ, хозяинъ и отецъ. Но оставимъ ихъ въ этомъ положеніи. Къ нимъ, безъ сомнѣнія, это-нибудь явится на помощь, а если нѣтъ, тѣмъ хуже для того, это суется въ воду, не спросившись броду, пускай же онъ страдаетъ и молчитъ. Отойдемъ теперь шаговъ пятьдесятъ назадъ и узнаемъ, что отвѣчалъ аудитору Донъ-Луи. Заливаясь слезами и такъ сильно сжимая руки аудитора, какъ будто на сердцѣ юноши лежалъ тяжелый камень, Донъ-Луи говорилъ отцу Клары: «могу вамъ только сказать, что въ тотъ день, когда небо велѣло, а наше сосѣдство позволило мнѣ увидѣть дочь вашу и мою владычицу Дону-Клару, съ тѣхъ поръ я сталъ ея рабомъ, и если съ вашей стороны я не встрѣчу противодѣйствія, то сегодня же ваша дочь будетъ моей женой. Для нее я покинулъ домъ мой, отца, для нее одѣлся въ это платье, и пустился за ней слѣдомъ всюду, куда бы вы не увезли ее, подобно стрѣлѣ, стремящейся въ цѣли, и моряку слѣдующему за полярной звѣздой. Дочь ваша знаетъ о моихъ желаніяхъ ровно столько, сколько она могла догадаться по проливаемымъ мною слезамъ; она видѣла эти слезы, хоть и вдали. Вы знаете богатство и знатность моихъ родныхъ, знаете, что я одинъ сынъ у отца. Если этого достаточно для того, чтобы вы согласились осчастливить меня, считайте меня съ этой минуты вашимъ сыномъ. И если отецъ мой, по своимъ видамъ, остался бы недоволенъ найденнымъ мною счастьемъ, то возложимъ наши надежды на всесильное время, которое измѣняетъ человѣческую волю, какъ измѣняетъ все въ мірѣ.»
Донъ-Луи замолчалъ, и аудиторъ былъ столько же удивленъ трогательною и такъ деликатно сдѣланною исповѣдью влюбленнаго юноши, сколько озабоченъ тѣмъ, что дѣлать ему въ этомъ исключительномъ и совершенно непредвидѣнномъ случаѣ. Онъ просилъ Донъ-Луи успокоиться, сказалъ, что онъ попроситъ слугъ не увозить его до завтра, и тѣмъ временемъ обдумаетъ свое рѣшеніе. Донъ-Луи насильно поцаловалъ аудитору руку и оросилъ ее слезами, — это могло тронуть камень, не только сердце отца доны-Клары, сообразившаго своимъ практическимъ умомъ, какая прекрасная партія представляется его дочери въ лицѣ донъ-Луи. Онъ желалъ, однако, устроить эту свадьбу съ согласія отца Луи, надѣявшагося — это зналъ аудиторъ — видѣть сына своего великимъ господиномъ. Въ то время, когда съ одной стороны слуги Донъ-Луи терпѣливо ожидали окончанія разговора аудитора съ ихъ господиномъ, а съ другой состоялась мировая между хозяиномъ и поколотившими его гостями, согласившимися, скорѣе благодаря умнымъ словамъ Донъ-Кихота, нежели безсильнымъ угрозамъ Хозяина, заплатить ему то, что онъ требовалъ; — въ это самое время никогда не дремлющій чортъ привелъ въ корчму того цирюльника, у котораго Донъ-Кихотъ похитилъ шлемъ Мамбрена, а Санчо збрую, обмѣненную впрочемъ на свою собственную. Отводя осла въ конюшню, цирюльникъ увидалъ Санчо, который что-то починялъ въ своемъ вьюкѣ, и не успѣлъ онъ замѣтить его, какъ въ ту же минуту схватилъ оруженосца за шиворотъ и закричалъ во все горло: «а, донъ негодяй, теперь ты у меня въ рукахъ; отдай мнѣ сейчасъ мой тазъ, мой вьюкъ и збрую, которую ты подтибрилъ у меня.» Схваченный, такъ неожиданно за шиворотъ, и слыша, какъ честитъ его, Санчо, держа одною рукою вьюкъ, далъ другою такого кулака цирюльнику, что окровавилъ ему всѣ зубы. Цирюльникъ тѣмъ не менѣе не отступалъ, и, невыпуская изъ рукъ вьюка, продолжалъ кричать по прежнему; на крикъ его выбѣжала толпа народу. «Во имя короля и правосудія,» кричалъ онъ, «этотъ негодяй, этотъ грабитель на большихъ дорогахъ хочетъ убить меня за то, что я отнимаю у него свое добро.» — «Врешь, врешь,» кричалъ въ свою очередь Санчо, «я вовсе не грабитель на большихъ дорогахъ, а только пользуюсь добычей, оставленной моему господину Донъ-Кихоту послѣ одержанной имъ побѣды.» Донъ-Кихотъ, успѣвшій уже появиться за мѣстѣ расправы, былъ восхищенъ мужествомъ, выказаннымъ его оруженосцемъ въ нападеніи и оборонѣ. Онъ даже счелъ его теперь замѣчательнымъ храбрецомъ, и внутренно далъ себѣ слово посвятить его въ рыцари, при первомъ удобномъ случаѣ, находя, что это званіе пристанетъ въ нему какъ нельзя болѣе. Споря съ Санчо цирюльникъ сказалъ: «этотъ вьюкъ принадлежитъ мнѣ, также какъ смерть, которую должно мнѣ небо; и такъ онъ хорошо знакомъ мнѣ, какъ будто я самъ родилъ его; зову въ свидѣтели моего осла — онъ не позволитъ мнѣ соврать. Всего лучше примѣрить къ нему этотъ вьюкъ, и подлецъ я буду, если онъ не налѣзетъ на него какъ перчатка на руку. Мало того: въ тотъ самый день, какъ пропалъ вьюкъ, у меня похитили совсѣмъ новенькій, ни разу еще не бывшій въ употребленіи, тазикъ изъ красной мѣди, стоившій мнѣ цѣлый ефимокъ. Услышавъ это, Донъ-Кихотъ не въ силахъ былъ долѣе удерживать себя. Быстро помѣстясь между бойцами, онъ разнялъ ихъ, и положивъ вьюкъ на землю, чтобы всѣ могли разглядѣть его прежде, чѣмъ обнаружится истина, громкимъ голосомъ воскликнулъ: «господа! вы ясно убѣдитесь сейчасъ, какъ страшно ошибается этотъ добрякъ оруженосецъ, называя цирюльничьимъ тазикомъ то, что было, есть и будетъ шлемомъ Мамбрена, который я отнялъ у него въ бою, и которымъ владѣю по всей справедливости. Что же касается сѣдла, то я въ это дѣло не вмѣшиваюсь. Скажу только, что оруженосецъ мой попросилъ у меня позволенія взять збрую съ коня этого побѣжденнаго мною труса и надѣть ее на своего осла; я позволилъ ему, и если теперь обыкновенное сѣдло превратилось въ вьючное, то я не могу объяснить этого иначе, какъ тѣми превращеніями, которыя постоянно случаются во всѣхъ происшествіяхъ съ странствующими рыцарями. Въ доказательство того, что я сейчасъ сказалъ, бѣги Санчо, и принеси сюда шлемъ Мамбрена, который кажется этому простяку цирюльничьимъ тазомъ.
— Нѣтъ ужь, ваша милость, отвѣчалъ Санчо, если нѣтъ у насъ другихъ доказательствъ, кромѣ шлема Мамбрена, — такъ будьте здоровы; этотъ шлемъ Мамбрена такой же точно цирюльничій тазъ, какъ это вьюкъ, а не сѣдло
— Дѣлай, что тебѣ велятъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; быть можетъ не все же наконецъ происходитъ въ этомъ замкѣ при посредствѣ очарованій. Когда шлемъ Мамбрена былъ принесенъ, Донъ-Кихотъ, взявъ его изъ рукъ Санчо, сказалъ: «господа, скажите на милость, съ какимъ лицомъ дерзнетъ утверждать этотъ оруженосецъ, будто это цирюльничій тазъ, а не шлемъ? и я клянусь тѣмъ рыцарскимъ орденомъ, въ которомъ служу, что этотъ шлемъ остался такимъ же, какимъ я взялъ его; я ничего не прибавилъ къ нему и не отнялъ у него. — «Совершенная правда,» прибавилъ Санчо, «съ тѣхъ поръ, какъ господинъ мой овладѣлъ этимъ шлемомъ, онъ покрывалъ имъ голову только въ одной битвѣ, когда освобождалъ колодниковъ; и безъ этого таза-шлема ему пришлось бы очень плохо, потому что камни тогда сыпались на него какъ градъ.»
Глава XLV
— Можно ли такъ морочить народъ, какъ морочатъ насъ эти господа, увѣряющіе будто тазъ мой — не тазъ, а шлемъ Мамбрена, воскликнулъ цирюльникъ.
— А это скажетъ противное, перебилъ Донъ-Кихотъ, того я съумѣю, если онъ рыцарь, убѣдить, что онъ лжетъ, а если онъ оруженосецъ, такъ я заставлю его почувствовать, что онъ солгалъ тысячу разъ.