Синьоръ Николай, находившійся вмѣстѣ съ другими при этомъ интересномъ спорѣ, зная насквозь Донъ-Кихота, рѣшился подлить масла въ огонь и порядкомъ посмѣшить публику, и съ этою цѣлью сказалъ другому цирюльнику: «господинъ цирюльникъ, или кто бы вы ни были, скажу я вамъ, что я тоже цирюльникъ, получившій болѣе двадцати лѣтъ тому назадъ дипломъ на званіе мастера; поэтому я очень хорошо знаю всѣ инструменты и прочія принадлежности нашей профессіи. Мало того; въ молодыхъ лѣтахъ, я служилъ солдатомъ, и потому знаю также очень хорошо, что такое шлемъ, шишакъ и другіе воинскіе атрибуты. И я не утверждаю, потому что всегда готовъ уступить болѣе разумному мнѣнію, но говорю, что этотъ господинъ держитъ въ рукахъ своихъ не только не цирюльничій тазъ, но что эта вещь такъ же похожа на тазъ, какъ бѣлое на черное и правда на ложь; по моему, это шлемъ, только не цѣлый.
— Нѣтъ, не цѣлый, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, ему не достаетъ цѣлой половины.
— Вы правы, вмѣшался священникъ, понявшій затаенную мысль своего друга; съ нимъ въ ту же минуту согласились Карденіо, донъ-Фернандъ и его товарищи. Самъ аудиторъ, если бы его не занимало въ эту минуту открытіе, сдѣланное ему Донъ-Луи, помогъ бы, съ своей стороны, шуткѣ, но, погруженный въ серьозныя размышленія, онъ не обращалъ никакого вниманія на споръ Донъ-Кихота съ цирюльникомъ.
— Пресвятая Дѣва! воскликнулъ одураченный цирюльникъ, возможное ли дѣло, чтобы столько честныхъ людей увѣряли меня, будто мой тазикъ — шлемъ Мамбрена; да такая диковинка могла бы изумить весь университетъ со всей его ученостью. Господа, ужь ежели это шлемъ, а не тазъ, въ такомъ случаѣ и этотъ вьюкъ долженъ быть сѣдломъ.
— Мнѣ оно кажется вьюкомъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; но я сказалъ уже, что я не мѣшаюсь въ это дѣло.
— Вьюкъ это или сѣдло, вмѣшался священникъ, пусть это рѣшитъ господинъ Донъ-Кихотъ; потому что я и всѣ эти господа уступаемъ ему первенство во всемъ, касающемся рыцарства.
— Помилуйте, господа, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, со мною случились въ этомъ замкѣ такія странныя происшествія оба раза, какъ я здѣсь останавливался, что я ничего не могу теперь утверждать положительно; здѣсь все дѣлается при посредствѣ очарованій; я убѣжденъ въ этомъ окончательно. Прошлый разъ меня страшно безпокоилъ прогуливающійся по этому замку очарованный мавръ, а свита его тревожила въ то время Санчо. Вчера вечеромъ я висѣлъ, почти два часа, привязанный за руки, не зная ни того, какъ меня привязали, ни того, какимъ образомъ я свалился потомъ на землю. И теперь, вы хотите, чтобъ я сталъ рѣшителемъ этого запутаннаго спора; нѣтъ, господа, это значило бы слишкомъ много принимать на себя. Я отвѣтилъ уже на странную претензію этого господина, желавшаго сдѣлать, во что бы то ни стало, шлемъ Мамбрена цирюльничьимъ тазомъ, но разрѣшить вопросъ на счетъ сѣдла и сказать утвердительно: простое оно или вьючное, за это я не берусь, и считаю лучшимъ предоставить рѣшеніе этого дѣла вашему здравому смыслу, господа. Какъ люди, не посвященные въ рыцари, вы, быть можетъ, свободны отъ вліянія очарованій, и видя въ этомъ замкѣ все такъ, какъ оно существуетъ въ дѣйствительности, а не такъ, какъ кажется мнѣ, вы въ состояніи будете лучше судить обо всемъ.
— Господинъ Донъ-Кихотъ говоритъ какъ оракулъ, отвѣтилъ донъ-Фернандъ, въ этомъ никто не можетъ усумниться, а потому намъ, господа, предстоитъ рѣшить, что это такое: вьюкъ или сѣдло? Но чтобы сдѣлать это какъ можно безпристрастнѣе, я вамъ отдамъ сейчасъ полный и вѣрный отчетъ объ этомъ спорномъ дѣлѣ.
Тѣхъ, кто зналъ Донъ-Кихота, комедія эта смѣшила до упаду, но не посвященные въ тайну съ изумленіемъ видѣли вокругъ себя сборище какихъ то полуумныхъ. Особенно поражены были Донъ-Луи, его слуги и случайно остановившіеся въ корчмѣ какихъ то три новыхъ гостя, оказавшихся стрѣльцами святой Германдады. Больше всѣхъ отчаявался конечно обладатель Мамбренскаго шлема; тазъ несчастнаго превратился въ его глазахъ въ Мамбреновскій шлемъ, а вьюкъ, чего добраго, готовъ превратиться въ драгоцѣнное сѣдло.
Донъ-Фернандъ, среди общаго смѣха, спрашивалъ у каждаго на ухо мнѣніе о томъ: чѣмъ должна сдѣлаться эта спорная драгоцѣнность — сѣдломъ или вьюкомъ? Спросивъ всѣхъ знакомыхъ рыцаря, донъ-Фернандъ громко сказалъ: «господа, я утомился, спрашивая, поочередно, у всѣхъ мнѣнія о томъ: вьюкъ это или сѣдло? и всѣ рѣшительно сказали мнѣ, что было бы величайшимъ безуміемъ утверждать, будто это ослиный вьюкъ, а не сѣдло, и притомъ породистаго коня.