— «Одумайтесь же, добрый человѣкъ,» добавилъ онъ, обратясь къ цирюльнику; вы видите, что несмотря на всѣ ваши увѣренія и на свидѣтельство вашего осла, это сѣдло, а не ослиный вьюкъ, какъ вы утверждаете, не имѣя на то никакихъ доказательствъ.»
— Пусть потеряю я мѣсто въ раю, воскликнулъ несчастный цирюльникъ, если вы всѣ, господа, не ошибаетесь. Вѣдь не пьянъ же я наконецъ, у меня во рту сегодня не было ни росинки, если не считать грѣховъ моихъ. Наивность цирюльника столько же смѣшила зрителей, какъ безумство Донъ-Кихота.
— Лучше всего будетъ, отозвался Донъ-Кихотъ, если каждый возьметъ то, что ему принадлежитъ, и дѣлу конецъ.
— Если все это не шутка, отозвался въ эту минуту одинъ изъ слугъ Донъ-Луи, такъ я рѣшительно не понимаю, какъ могутъ такіе умные господа утверждать, будто это не вьюкъ, а это не цирюльничій тазъ. И я полагаю, что они, должно быть не даромъ хотятъ увѣрить насъ, будто передъ нами лежитъ совсѣмъ не то, что мы видимъ собственными глазами. Да, клянусь Богомъ, — при этомъ онъ громко поклялся — всѣ люди на свѣтѣ не могли бы заставить меня признать вотъ эту вещь чѣмъ нибудь инымъ, а не цирюльничьимъ тазомъ, а вотъ эту инымъ чѣмъ, а не вьюкомъ осла.
— Можетъ быть это вьюкъ ослицы, замѣтилъ священникъ.
— Все равно, сказалъ слуга; дѣло въ томъ, ослиный ли это вьюкъ, или сѣдло, какъ вы всѣ, господа, утверждаете.
Одинъ изъ стрѣльцовъ, слыша конецъ этого спора, не могъ скрыть своей досады и громко воскликнулъ: это ослиный вьюкъ, это также вѣрно какъ то, что мой отецъ человѣкъ, и кто станетъ утверждать противное, тотъ долженъ быть пьянъ какъ вино.
— А ты врешь, какъ мужикъ и болванъ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, и не долго думая, поднявъ свое копье, съ которымъ онъ никогда не разставался, собирался хватить имъ такъ сильно по головѣ стрѣльца, что еслибъ тотъ не успѣлъ податься назадъ, то растянулся бы во весь ростъ. Копье разбилось, ударившись объ землю, и стрѣльцы видя, какъ обращаются съ ихъ товарищемъ, возвысили голосъ во имя святой Германдады. Хозяинъ, принадлежавшій къ одному братству съ стрѣльцами, въ ту же минуту побѣжалъ за своей розгой и шпагой, и возвратившись пристроился къ своимъ товарищамъ; слуги Донъ-Луи окружили своего господина, боясь, чтобы онъ не убѣжалъ, воспользовавшись общей суматохой, цирюльникъ, съ своей стороны, поспѣшилъ воспользоваться поднявшейся кутерьмой и схватился за свое сѣдло, которое Санчо не выпускалъ изъ рукъ; Донъ-Кихотъ обнажилъ мечъ и кинулся за стрѣльцовъ, Донъ-Луи кричалъ своимъ слугамъ, приказывая имъ поспѣшить за помощь Донъ-Кихоту, Карденіо и донъ-Фернандъ также приняли сторону рыцаря, священникъ ораторствовалъ надрывая легкія, хозяйка кричала во все горло, дочь ея вздыхала, Мариторна завывала, Лусинда перепугалась, Доротея не знала что дѣлать, Дона-Клара упала въ обморокъ. Цирюльникъ схватился за Санчо, Санчо отбивался отъ цирюльника, донъ-Луи, котораго одинъ изъ слугъ осмѣлился взять за руку, чтобы онъ не убѣжалъ, отвѣтомъ своимъ въ формѣ оплеухи, окровавилъ дерзкому всѣ зубы, аудиторъ принялъ Донъ-Луи подъ свою защиту, донъ-Фернандъ измѣрилъ ногами своими тѣло одного стрѣльца, хозяинъ кричалъ караулъ и наконецъ вся корчма превратилась въ неумолкаемые стоны, завыванія, крики, угрозы, удары мечами и кулаками, и страшную потасовку съ пролитіемъ крови.
Вдругъ, среди этого хаоса, среди этой общей свалки, новая мысль поражаетъ Донъ-Кихота. Вообразивъ себѣ, что онъ перенесенъ въ лагерь Аграманта, рыцарь закричалъ громовымъ голосомъ, отъ котораго чуть не потряслись стѣны: «остановитесь! Положите оружіе, успокойтесь, и выслушайте меня, если вы дорожите жизнью!» Пораженные этими громовыми звуками, всѣ дѣйствительно остановились, и Донъ-Кихотъ обратился въ нимъ съ такою рѣчью: «господа, не говорилъ ли я вамъ, что этотъ замокъ очарованъ и населенъ легіонами демоновъ. Въ доказательство этого я хочу, чтобы вы увидѣли теперь вашими собственными глазами, какъ перешла сюда вражда, обуревавшая лагерь Аграманта. Смотрите: здѣсь сражаются за обладаніе мечомъ; тамъ за обладаніе конемъ; съ одной стороны за бѣлаго орла, съ другой за шлемъ, словомъ всѣ сражаются, не понимая другъ друга. По этому прошу васъ, господинъ аудиторъ, и васъ, господинъ священникъ, подойдите ко мнѣ: пусть одинъ изъ васъ будетъ королемъ Аграмантомъ, а другой королемъ Собриномъ; вы возстановите между нами миръ. Клянусь Богомъ, мнѣ тяжело видѣть, что столько благородныхъ людей готовы уничтожить другъ друга изъ какихъ-нибудь пустяковъ.
Стрѣльцы ничего не понявшіе, что ораторствовалъ Донъ-Кихотъ, и сильно помятые донъ-Фернандомъ, Карденіо и ихъ товарищами, на отрѣзъ отказались успокоится; но цирюльникъ согласился, потому что во время свалки ему изорвали бороду, совершенно также какъ и вьюкъ. Санчо, какъ покорный слуга, въ ту же минуту послушалъ своего господина; слуги Донъ-Луи также успокоились, видя, какъ мало толку выходитъ изъ ихнихъ безпокойствъ, одинъ хозяинъ настаивалъ на томъ, что нужно наказать дерзость этого полуумнаго, который то и дѣло переворачиваетъ весь домъ вверхъ дномъ. Но не смотря на всѣ его старанія, спокойствіе было наконецъ установлено: вьюкъ остался сѣдломъ, тазъ — шлемомъ Мамбрена и корчма осталась замкомъ въ воображеніи Донъ-Кихота.