— Не плачьте, сострадательныя дамы, сказалъ имъ Донъ-Кихотъ; что дѣлать? всѣ эти несчастія до такой степени нераздѣльны съ моимъ званіемъ, что еслибъ со мною не случилось этого ужаснаго происшествія, то я не могъ бы считать себя знаменитымъ странствующимъ рыцаремъ. Ничего подобнаго никогда не случалось съ малоизвѣстными рыцарями, и оттого никто не помнитъ о нихъ. Несчастія — это удѣлъ тѣхъ, которые своимъ мужествомъ и иными достоинствами возбуждаютъ зависть въ сердцахъ принцевъ и рыцарей, употребляющихъ всѣ усилія унизить добрыхъ, хотя бы самыми нечестными средствами. И однакожъ, таково могущество добродѣтели, что она одна, сама по себѣ, уничтожая силу всей магіи, которую могъ знать творецъ ея Зороастръ, выходитъ торжествующей изъ борьбы, распространяя свое сіянье надъ міромъ, какъ солнце надъ небомъ. Простите мнѣ, любезныя дамы, если я невольно нанесъ вамъ какое-нибудь оскорбленіе, потому что сознательно и безъ причины я не оскорблю никого. Молите Бога, да освободитъ онъ меня изъ этой тюрьмы, въ которую засадилъ меня злой волшебникъ. Если когда-нибудь я возвращу свободу себѣ, то, повѣрьте, не забуду того радушнаго пріема, который я встрѣтилъ въ этомъ замкѣ, и постараюсь достойно отблагодарить васъ.
Тѣмъ временемъ какъ Донъ-Кихотъ говорилъ это, хозяйкѣ, ея дочери и Мариторнѣ, священникъ и цирюльникъ простились съ донъ-Фернандомъ, его товарищами, капитаномъ, аудиторомъ и наконецъ съ счастливыми теперь Доротеей и Лусиндой. Всѣ они обнялись и обѣщали писать о себѣ другъ другу. Донъ-Фернандъ сказалъ священнику свой адресъ, и просилъ извѣстить его о Донъ-Кихотѣ, увѣряя, что это доставитъ ему величайшее удовольствіе. Съ своей стороны онъ обѣщалъ увѣдомить священника обо всемъ, что можетъ интересовать его; обѣщалъ написать ему о своей свадьбѣ, о крестинахъ Зораиды, о возвращеніи домой Лусинды и наконецъ о донъ-Луи. Священникъ обѣщалъ исполнить съ величайшею точностью все, что у него просили, и новые друзья еще разъ обнялись и обмѣнялись взаимными обѣщаніями и предложеніями разныхъ услугъ. Въ то же самое время въ священнику подошелъ хозяинъ и передалъ ему нѣкоторыя бумаги, найденныя, какъ онъ говорилъ, въ подкладкѣ того самаго чемодана, въ которомъ лежала повѣсть: Безразсудно любопытный. Такъ какъ владѣлецъ ихъ не явился, сказалъ онъ священнику, поэтому вы можете смѣло взять ихъ съ собою. Священникъ поблагодарилъ хозяина за подарокъ, и развернувъ рукопись прочелъ слѣдующее заглавіе: Ринконете и Кортадилло (повѣсть). Такъ какъ эта рукопись была передана священнику вмѣстѣ съ понравившейся ему повѣстью Безразсудно любопытный, поэтому онъ предположилъ, что обѣ повѣсти принадлежатъ одному и тому же автору и должны быть одинаково интересны; и онъ спряталъ рукопись съ намѣреніемъ прочесть ее при удобномъ случаѣ. Сѣвши послѣ того верхомъ на коня, вмѣстѣ съ другомъ своимъ цирюльникомъ, оба замаскированные, чтобы не быть узнанными Донъ-Кихотомъ, они выѣхали наконецъ изъ корчмы, вслѣдъ за телѣгой на волахъ, въ слѣдующемъ порядкѣ: во главѣ поѣзда двигалась телѣга, сопровождаемая хозяиномъ ея крестьяниномъ; по обѣ стороны телѣги шли стрѣльцы съ аркебузами, за нею верхомъ на ослѣ ѣхалъ Санчо, ведя за узду Россинанта и наконецъ сзади всѣхъ священникъ и цирюльникъ, въ маскахъ, верхомъ на здоровыхъ мулахъ, медленно и важно двигаясь, замыкали поѣздъ. Донъ-Кихотъ съ связанными руками сидѣлъ въ клѣткѣ, вытянувши ноги и прислонившись спиною къ рѣшеткѣ, храня такое молчаніе, какъ будто онъ былъ не человѣкъ изъ плоти и крови, а каменная статуя. Двигаясь въ мертвомъ молчаніи, шагъ за шагомъ, поѣздъ, сдѣлавъ около двухъ миль, выѣхалъ на лугъ, показавшійся хозяину телѣги очень удобнымъ мѣстомъ для отдыха и прекраснымъ пастбищемъ для его воловъ. Онъ сказалъ объ этомъ священнику, но цирюльникъ велѣлъ ѣхать далѣе, зная, что недалеко отъ этого мѣста, у ската одного холма, есть другой несравненно болѣе свѣжій и роскошный лугъ. Въ эту минуту, священникъ, обернувшись назадъ, увидѣлъ позади себя шесть или семь весьма прилично одѣтыхъ всадниковъ. Двигаясь не съ воловьей флегмой, а на здоровыхъ монашескихъ мулахъ, пришпориваемыхъ желаніемъ добраться поскорѣе до корчмы, находившейся въ одной или двухъ миляхъ отъ нихъ, всадники эти скоро догнали поѣздъ.
Быстрые, догнавши медленныхъ, вѣжливо раскланялись между собою, и одинъ изъ нихъ — Толедскій каноникъ — господинъ сопровождавшихъ его всадниковъ, увидѣвъ передъ глазами какой-то необыкновенный, въ порядкѣ двигавшійся поѣздъ: — изъ телѣги, стрѣльцовъ, Санчо, Россинанта, священника, цирюльника и въ клѣткѣ Донъ-Кихота, не могъ не спросить, что все это значитъ и почему этого господина везутъ такимъ страннымъ манеромъ? Замѣтивъ, однако, по сторонамъ клѣтки вооруженныхъ стрѣльцовъ, каноникъ подумалъ, что заключенный, вѣроятно, какой-нибудь злодѣй, разбойничавшій за большихъ дорогахъ, или другой великій преступникъ, подлежащій суду святой Германдады.
Спрошенный каноникомъ стрѣлецъ отвѣтилъ: что онъ не знаетъ, отчего этого господина везутъ въ клѣткѣ; спросите, сказалъ онъ, у него самого, пусть онъ вамъ скажетъ.
Донъ-Кихотъ дѣйствительно поспѣшилъ сказать канонику: «милостивый государь! понимаете-ли вы сколько-нибудь, что значитъ странствующее рыцарство? Если понимаете, въ такомъ случаѣ я разскажу вамъ постигшее меня несчастіе; если же не понимаете, такъ не стоитъ говорить».
Видя, что между всадникомъ и Донъ-Кихотомъ завязался разговоръ, священникъ и цирюльникъ поспѣшили на выручку самихъ себя, боясь, какъ бы не обнаружился обманъ, при помощи котораго они увозили Донъ-Кихота.
— Братъ, сказалъ каноникъ Донъ-Кихоту, въ рыцарскихъ книгахъ я смыслю не много болѣе чѣмъ въ началахъ логики доктора Вилланадо, и если вамъ ничего больше не нужно, въ такомъ случаѣ можете смѣло разсказать мнѣ ваши несчастія.
— Очень радъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, узнайте же, господинъ рыцарь, что меня везутъ въ этой клѣткѣ очарованнымъ завистью злаго волшебника. Онъ очаровалъ меня, потому что всякая доблесть сильнѣе преслѣдуется злыми, чѣмъ уважается добрыми. Я странствующій рыцарь, не изъ тѣхъ, чьихъ именъ не начертала слава на страницахъ безсмертія, но изъ тѣхъ, чьи имена за зло зависти, наперекоръ всѣмъ ухищреніямъ персидскихъ маговъ, индійскихъ браминовъ и эѳіопскихъ гимнософистовъ, она принуждена начертать въ храмѣ безсмертія, да служатъ эти рыцари въ примѣръ и поученіе грядущимъ поколѣніямъ, да указуютъ будущимъ рыцарямъ пути, по которымъ они могутъ достигать неувядающей славы.
— Господинъ Донъ-Кихотъ говоритъ совершеннѣйшую правду, вмѣшался священникъ. Онъ ѣдетъ очарованнымъ въ этой клѣткѣ — не за грѣхи свои — но злыми ухищреніями тѣхъ, которыхъ оскорбляетъ всякая доблесть и гнѣваетъ всякое мужество. Вы видите, милостивый государь, передъ собою рыцаря печальнаго образа, о которомъ вы, быть можетъ, слыхали, потому что его мужественные подвиги и великія дѣла будутъ начертаны на неумирающемъ металлѣ и вѣчномъ мраморѣ, не смотря на всѣ усилія зависти и злобы скрыть дѣла его отъ свѣта.
Услышавъ подобныя рѣчи отъ человѣка заключеннаго и другаго не заключеннаго, каноникъ чуть было не перекрестился отъ изумленія, и ни онъ, ни сопровождавшія его лица не могли понять, что съ ними случилось. А между тѣмъ Санчо Пансо, услышавъ, что говорилъ священникъ, тоже подъѣхалъ къ канонику и исправилъ все дѣло сказавши ему: — «господинъ мой! похвалите-ли, побраните-ли вы меня за то, что я вамъ скажу, но только господинъ мой Донъ-Кихотъ такъ же очарованъ, какъ моя мать. Онъ какъ былъ, такъ и остается въ полномъ разсудкѣ и также ѣстъ, пьетъ, спитъ, вамъ всѣ мы грѣшные и какъ ѣлъ, пилъ и спалъ до тѣхъ поръ, пока его не посадили въ клѣтку. Какъ же, послѣ этого, сами посудите, могу я повѣрить, что господинъ мой очарованъ. Я, слава Богу, слышалъ не одинъ разъ, что очарованные не ѣдятъ, не пьютъ, не спятъ, не говорятъ, а мой господинъ, если ему не замазать рта, будетъ больше говорить, чѣмъ тридцать прокуроровъ». Кинувъ затѣмъ взглядъ на священника, онъ добавилъ: «о господинъ священникъ, господинъ священникъ! ужели вы полагаете, что я васъ не узнаю. Неужели вы думаете, что я не понимаю, къ чему клонятся всѣ эти очарованія? Нѣтъ, я узналъ и насквозь понялъ васъ, и скажу вамъ, что щедрости не ужиться съ скряжничествомъ и зависти съ добрымъ намѣреніемъ. Если бы чортъ не впуталъ ваше преподобіе въ наши дѣла, то господинъ мой былъ бы уже обвѣнчанъ теперь съ инфантою Миномивнонскою, а я былъ бы, по крайней мѣрѣ, графомъ, потому что меньшаго нельзя было ожидать отъ доброты господина печальнаго образа и великости оказанныхъ мною услугъ. Но видно нѣтъ ничего справедливѣе того, что колесо фортуны вертится, — какъ говорятъ въ нашей сторонѣ, — быстрѣе мельничнаго, и что тѣ полетятъ сегодня въ грязь, которые сидѣли вчера на самомъ верху. Пуще всего безпокоятъ меня жена и дѣти, да и какъ не безпокоиться, когда онѣ встрѣтятъ теперь своего отца такимъ же мужикомъ, какимъ онъ былъ, тогда какъ должны были встрѣтить его входящимъ въ двери своего дома губернаторомъ, или вице-королемъ какого-нибудь королевства. Все это я говорю, ваше преподобіе, въ тому, чтобы васъ взяла сколько-нибудь совѣсть за моего господина, съ которымъ вы поступаете такъ дурно, — чтобы на томъ свѣтѣ не потребовали отъ васъ отчета за клѣтку, въ которую вы заперли его, чтобы не отяготилъ онъ вашей души отвѣтственностью за потерю всѣхъ тѣхъ благодѣяній, которыхъ не будетъ оказывать онъ несчастнымъ все время, пока вы будете держать его въ клѣткѣ«.