— Какъ, воскликнулъ въ отвѣтъ на это цирюльникъ; ты тоже, значитъ, Санчо, одного поля ягода съ твоимъ господиномъ, и тебя, значитъ, нужно посадить въ клѣтку; ты тоже, какъ видно, очарованъ. Въ недобрый часъ, какъ я вижу, потолстѣлъ ты отъ обѣщаній твоего господина, вбивши себѣ въ голову этотъ островъ, котораго тебѣ какъ ушей не видать.
— Не потолстѣлъ я нисколько, отвѣтилъ Санчо, да и не такой я человѣкъ, чтобы утолстить меня, хотя бы самому королю, и хоть я бѣденъ, все таки я старый христіанинъ, и ничѣмъ не обязанъ ни одной живой душѣ. И если я ожидаю и желаю получить островъ, такъ другіе желаютъ гораздо худшихъ вещей, всякій изъ насъ сынъ своихъ дѣлъ. Я человѣкъ, какъ другіе, и могу. значитъ, сдѣлаться губернаторомъ острова, особенно находясь въ услуженіи у господина, который можетъ завоевать столько острововъ, что не будетъ знать, наконецъ, куда дѣвать ихъ. Подумайте, господинъ цирюльникъ, о томъ, что вы изволили сказать; вѣдь тутъ дѣло идетъ не о бородахъ, которыя нужно сбрить. Мы, кажись, знаемъ другъ друга; знаемъ, что не таковскій я человѣкъ, котораго можно поймать на удочку; а что касается до моего господина, то про его одинъ Господь знаетъ, какъ онъ очарованъ, и пока сору изъ избы лучше не выметать.
Цирюльникъ не хотѣлъ ничего больше говорить, боясь, чтобы Санчо не далъ воли своему языку, чего опасался и священникъ; поэтому послѣдній пригласилъ каноника отъѣхать нѣсколько впередъ, обѣщая открыть ему тайну господина въ клѣткѣ, и разсказать много другихъ интересныхъ вещей. Каноникъ, согласившись на просьбу священника, опередилъ съ своими слугами поѣздъ, и потомъ выслушалъ очень внимательно все, что разсказалъ ему священникъ о жизни, характерѣ, умѣ и помѣшательствѣ Донъ-Кихота. Священникъ послѣдовательно разсказалъ рядъ приключеній рыцаря съ самаго начала до того времени, когда его посадили въ клѣтку, съ цѣлью насильно отвезти домой, и тамъ поискать средствъ вылечить его.
Съ невыразимымъ удивленіемъ выслушали эту странную исторію каноникъ и его слуги.
— Ваше преподобіе, отвѣтилъ каноникъ священнику: рыцарскія книги это сущая язва, по моему мнѣнію, и хотя призрачный интересъ ихъ заставилъ меня въ свободныя минуты прочесть начало почти всѣхъ этихъ книгъ, тѣмъ не менѣе я никогда не рѣшался прочесть которую-нибудь изъ нихъ отъ доски до доски. Мнѣ казалось, что съ небольшими измѣненіями въ нихъ описывается одно и тоже, и что въ этой книгѣ нѣтъ ничего больше, какъ въ той и въ послѣдней найдется тоже, что въ первой. Мнѣ кажется даже, что направленіе, замѣчаемое въ рыцарскихъ книгахъ, господствуетъ въ древнихъ сумазбродныхъ Милезіенскихъ басняхъ, стремившихся только развлекать, но не поучать — въ противоположность баснямъ апологическимъ, долженствовавшимъ развлекая поучать. Но если допустить, что единственная цѣль рыцарскихъ книгъ забавлять читателя, и въ такомъ случаѣ, я, право, не понимаю, какъ онѣ могутъ достигать даже одной этой цѣли своими нелѣпостями. Читая хорошую книгу, мы наслаждаемся той гармоніей и красотой, обаянію которыхъ невольно поддается наша душа, созерцая прекрасное на яву или въ воображеніи; но то, въ чемъ безобразіе идетъ объ руку съ презрѣніемъ всякихъ правилъ, не можетъ доставить наслажденія никому. А какую красоту, какую пропорціональность частей между собою и въ отношеніи въ цѣлому, можно найти въ баснѣ, въ которой 16-лѣтняя дѣвушка разсѣкаетъ на двое высокаго, какъ башня, великана, точно онъ сдѣланъ изъ тѣста. На что похожи описанія этихъ битвъ, въ которыхъ, по словамъ историковъ ихъ, сражалось до милліона воиновъ; — если только съ ними сразился герой книги, тогда дѣлать нечего, онъ, волей неволей, одной силой своей руки, долженъ разгромить милліонную рать. Какъ легко въ этихъ басняхъ видается въ объятія странствующаго рыцаря какая-нибудь наслѣдственная императрица или королева. Какой, сколько-нибудь развитый, умъ можетъ читать такой вздоръ, что по морю плыветъ, какъ корабль, подъ благопріятнымъ вѣтромъ, цѣлая башня, наполненная рыцарями, что вечеромъ она отплываетъ отъ береговъ Ломбардіи, а къ утру пристаетъ къ землямъ Іоанна-индѣйскаго, или къ другимъ подобнымъ странамъ, о которыхъ ничего не говоритъ Птоломей и не имѣлъ понятія Марко-Паоло. Если мнѣ скажутъ, что сочинители подобныхъ книгъ просто задались цѣлью выдумывать небывалыя и невозможныя событія, находя совершенно излишнимъ придерживаться сколько-нибудь истины, то все же я скажу, что вымыселъ тѣмъ прекраснѣе, чѣмъ менѣе кажется онъ вымышленнынъ, тѣмъ болѣе нравится, чѣмъ онъ правдоподобнѣе. Онъ долженъ шевелить мысль читателя; долженъ быть воспроизведенъ такимъ образомъ, чтобы дѣлая невозможное вѣроятнымъ, сглаживая уродливости и неровности, онъ заставлялъ бы читателя вѣрить себѣ, удивляя и услаждая его. Ничего подобнаго нельзя встрѣтить въ сочиненіяхъ автора, съ умысломъ уклоняющагося отъ природы и правды, то есть отъ того, что составляетъ главную силу художественнаго произведенія. Я не читалъ еще такой рыцарской книги, всѣ части которой составляли бы одно тѣло, въ которой средина соотвѣтствовала бы началу и конецъ отвѣчалъ началу и срединѣ. Напротивъ того, творцы этихъ произведеній составляютъ ихъ изъ такихъ разнородныхъ и разрозненныхъ кусковъ, какъ будто нарочно хотятъ воспроизвести урода, а не стройный образъ. кромѣ того, слогъ ихъ шероховатъ и грубъ; сцены любви не благопристойны, возносимые ими подвиги преувеличены, описанія битвъ растянуты и тяжелы, а путешествіи нелѣпы и сумазбродны; въ разговорѣ просвѣчиваетъ вся умственная скудость ихъ авторовъ, лишенныхъ всякой художественной мѣры и искры живой творческой силы, а потому вполнѣ достойныхъ быть изгнанными изъ любаго христіанскаго общества, какъ праздные и опасные люди». Священникъ, съ большимъ вниманіемъ выслушавъ каноника, счелъ его за умнаго человѣка, говорившаго глубокую истину, и отвѣтилъ ему, что вполнѣ раздѣляя съ нимъ ненависть въ рыцарскимъ книгамъ, онъ сжегъ кучу рыцарскихъ книгъ Донъ-Кихота. При этомъ онъ подробно разсказалъ, какъ разбиралъ онъ книги Донъ-Кихота, какія казнилъ, какія помиловалъ. Каноникъ отъ души посмѣялся этому разсказу. — «Порицая немилосердо эти книги», замѣтилъ каноникъ, «я нахожу въ нихъ одно хорошее, именно канву: блестящія талантъ могъ бы развернуться и выказать себя на ней во всемъ блескѣ. Онѣ представляютъ обширное поле, на которомъ перо можетъ двигаться совершенно свободно, описывая бури, кораблекрушенія, битвы и проч. Оно можетъ нарисовать великаго полководца, одареннаго всѣми талантами, необходимыми для того, чтобы стяжать воинскую славу: искуснаго, умнаго, проникающаго въ намѣренія непріятеля, умѣющаго краснорѣчиво убѣждать и разубѣждать своихъ солдатъ, мудраго и сдержаннаго въ совѣтѣ, быстраго въ исполненіи, столь же стойкаго въ оборонѣ, какъ стремительнаго въ нападеніи. Писатель можетъ разсказывать здѣсь поперемѣнно то какое-нибудь трагическое происшествіе, то веселое и неожиданное; въ одномъ мѣстѣ онъ можетъ оплакать благородную, умную, красивую женщину, въ другомъ мужественнаго и благороднаго христіанина, противопоставляя ему какого-нибудь невѣжду фанфарона; въ третьемъ изобразить храбраго и сострадательнаго принца, щедрость великодушныхъ властителей и вѣрность преданныхъ имъ вассаловъ. Въ подобномъ сочиненіи писатель можетъ поперемѣнно выказываться астрономомъ, географомъ, музыкантомъ, государственнымъ человѣкомъ, даже волшебникомъ, если захочетъ и ему представится удобный случай къ тому. Онъ можетъ послѣдовательно изобразить искусство Улисса, набожность Энея, мужество Ахиллеса, несчастія Гектора, измѣну Сонона, дружбу Эураліи, щедрость Александра, мужество Цезаря, великодушіе Траяна, самоотверженность Зопира, благоразуміе Катона, наконецъ, всевозможныя достоинства, образующія совершеннаго героя, все равно, надѣлитъ ли онъ ими одного человѣка или нѣсколькихъ. И если подобное сочиненіе будетъ умно задумано, написано чистымъ, пріятнымъ слогомъ и приблизится на сколько это возможно къ истинѣ, тогда данная автору канва украсится разнородными и драгоцѣнными узорами, и сочиненіе его представитъ столько красотъ, что оно достигнетъ высочайшей степени совершенства, до которой можетъ возвыситься поэтическое произведеніе, предназначенное, услаждая, — поучать читателя. Свобода, предоставляемая писателю въ созданіи и развитіи подобнаго рода произведеній, даетъ возможность ему непремѣнно являться въ нихъ лирикомъ, эпикомъ, трагикомъ, комикомъ, соединяя въ себѣ всѣ красоты пріятной и сладкой науки поэзіи и краснорѣчія, потому что эпопея можетъ быть написана прозой такъ же удобно, какъ и стихами,
Глава XLVIII
— Вы совершенно правы, сказалъ священникъ канонику, и потому тѣмъ большаго достойны порицанія сочинители подобныхъ книгъ, пишущіе не думая, не разсуждая, пренебрегая правилами искуства, которыя руководятъ талантомъ. помогли бы писателю также прославиться прозою, какъ прославились своими стихами два князя поэзіи римской и эллинской.
— Сказать правду, замѣтилъ каноникъ, я самъ пробовалъ написать рыцарскую книгу, соблюдая всѣ названныя мною условія; и нечего грѣха таить, исписалъ листовъ сто. Желая, однако, узнать, тамъ ли хорошо мое произведеніе, какъ я полагалъ, я отдалъ его за судъ страстныхъ, но умныхъ и образованныхъ любителей подобнаго рода книгъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ просилъ прочитать его и такихъ господъ, которые ищутъ въ книгѣ только однихъ сумазбродствъ; и что же? тѣ и другіе, осыпали одинаковыми похвалами мое сочиненіе. Тѣмъ не менѣе я не продолжалъ моей работы, во первыхъ потому, что мнѣ казалось это дѣломъ неприличнымъ моему духовному званію и, кромѣ того, потому, что на свѣтѣ больше невѣждъ, чѣмъ людей образованныхъ. Не спорю, лучше слышать похвалы немногихъ мудрецовъ, чѣмъ порицанія многочисленныхъ глупцовъ, и, однако, и все-таки не рѣшился подвергать себя суду невѣжественной толпы, читающей, по преимуществу, подобнаго рода книги. Что въ особенности побудило меня оставить мою работу, это нѣкоторыя мысли, возбужденныя во мнѣ драматическими представленіями, разыгрываемыми теперь на нашихъ театрахъ. Если эти историческія и неисторическія драмы, безъ ногъ и головы, наполненныя однѣми нелѣпостями, приходятся по вкусу публики, если она восторженно апплодируетъ имъ, если авторы сочиняющіе и актеры разыгрывающіе ихъ, говорятъ въ одинъ гоюлосъ, что драмы должны быть именно таковы, потому что этого требуетъ публика, потому что драматическія представленія, написанныя съ уваженіемъ къ здравому смыслу и искуству, нравятся тремъ, четыремъ умнымъ человѣкамъ, а всѣ остальные нисколько не поймутъ достоинствъ хорошей драмы, и что для сочинителей и актеровъ выгоднѣе угождать доставляющему имъ средства къ жизни большинству, чѣмъ пріобрѣтать уваженіе незначительнаго меньшинства: поэтому я невольно подумалъ, что такая же грустная участь постигла бы и мою книгу, еслибъ я поломалъ голову, желая приблизить ее къ правдѣ и натурѣ: я сдѣлалъ бы себя, какъ говорятъ, портнымъ Кампилло, доставлявшимъ нитки и фасонъ. Не разъ пытался я убѣдить нашихъ авторовъ, какъ сильно они ошибаются, воображая, что сумазбродными піесами они. привлекутъ болѣе публики, чѣмъ піэсами, сообразующимися съ правилами искуства; но господа эти до того упрямы, до того убѣждены въ своей непогрѣшимости, что нѣтъ никакой возможности образумить ихъ. Однажды, помню, сказалъ я одному сочинителю: помните ли вы, нѣсколько лѣтъ тому назадъ играли въ Испаніи три трагедіи одного знаменитаго нашего поэта; онѣ приводили въ одинаковый восторгъ и невѣжественную и образованную публику, и доставляли большіе сборы, чѣмъ тридцать самыхъ лучшихъ піесъ, игранныхъ впослѣдствіи. Вы, безъ сомнѣнія, отвѣтилъ писатель, намекаете на Изабеллу, Фили и Александру? Вы угадали, сказалъ я. Въ этихъ трагедіяхъ соблюдены всѣ правила искусства; и не смотря на то, онѣ понравились публикѣ и казались ей тѣмъ, чѣмъ были въ дѣйствительности. Не публика. значитъ, виновата, довольствуясь нелѣпостью, а тѣ, которые не умѣютъ угощать ее ничѣмъ инымъ. Въ Отмщенной Неблагодарности, въ Нуманціи, въ Влюбленномъ купцѣ мало нелѣпостей, еще меньше ихъ въ Полезномъ Врагѣ и въ другихъ драмахъ даровитыхъ писателей; и однако драмы эти прославили ихъ авторовъ и обогатили трудившихся надъ ними актеровъ. Много сказалъ я ему еще кое-чего другаго, и нѣсколько смутилъ, нѣсколько поколебалъ его, но все-таки не разсѣялъ его заблужденія.
— Вы пробудили во мнѣ, отвѣтилъ священникъ, давнишнюю злобу мою къ нынѣшнимъ драмамъ; я ихъ ненавижу совершенно также, какъ рыцарскія книги. Драма, по словамъ Цицерона, должна быть зеркаломъ, отражающимъ въ себѣ жизнь человѣческую; она должна быть олицетвореніемъ правды и примѣромъ для нравовъ. Наши же драмы отражаютъ въ себѣ одну нелѣпость, изображаютъ распутство и служатъ примѣромъ развѣ для глупости. Въ самомъ дѣлѣ, если намъ представятъ въ первомъ актѣ драмы ребенка въ колыбели, а во второмъ выведутъ его бородатымъ мужемъ, то большей глупости, кажется, и придумать нельзя. Или не величайшая ли это нелѣпость, представить старика хвастуномъ, юношу трусомъ, лакея ораторомъ, пажа мужемъ совѣта, короля носильщикомъ тяжестей и принцессу судомойкой? Что сказать, наконецъ, о нашихъ драмахъ въ отношеніи соблюденія условій времени и мѣста? Развѣ мы не видѣли комедій, въ которыхъ дѣйствіе начинается въ Европѣ, продолжается въ Азіи, и оканчивается въ Африкѣ; и если бъ было четыре акта, то четвертый, вѣроятно, происходилъ бы въ Америкѣ, такъ что драма происходила бы во всѣхъ частяхъ свѣта. Если въ драмѣ должно быть соблюдена историческая правда, то можно ли, въ такомъ случаѣ удовлетворить самому невзыскательному требованію, заставляя Пепина или Карла Великаго нести, вмѣсто Ираклія, крестъ въ Іерусалимъ, или заставляя его вмѣсто Готфрида Бульонскаго отымать гробъ Господень у невѣрныхъ, тогда какъ этихъ историческихъ дѣятелей раздѣляетъ такое огромное пространство времени. Если же драма должна быть полнѣйшимъ вымысломъ, то можно ли вводить въ нее, въ такомъ случаѣ, съ непростительными при томъ ошибками, дѣйствительно случившіяся историческія событія. Хуже всего то, что существуютъ невѣжды, въ глазахъ которыхъ всю красоту художественнаго произведенія составляетъ именно эта уродливость, и требовать отъ драмы чего-нибудь инаго значитъ, по ихъ мнѣнію, изъявлять капризныя прихоти беременной женщины. Если же мы коснемся мистерій, Боже, сколько увидимъ въ нихъ небывалыхъ чудесъ и искаженныхъ событій. Чудеса дерзаютъ выставлять теперь на показъ даже въ мірскихъ драмахъ для того, чтобы произвести эффектъ, ошеломить публику и зазывать ее такими приманками въ театръ. Все это оскорбляетъ правду и искажаетъ исторію къ стыду испанскихъ писателей, иностранные драматурги, соблюдающіе въ своихъ произведеніяхъ всѣ правила эстетики, называютъ насъ невѣждами и варварами, читая наши печатныя нелѣпости. Писателю нельзя оправдываться тѣмъ, что благоустроенное правительство разрѣшаетъ театральныя представленія съ цѣлію доставить народу какое-нибудь нравственное препровожденіе времени въ свободныя минуты, отвлекая его такимъ образомъ отъ безнравственнаго занятія, на которое такъ падка праздность. На этомъ основаніи нельзя говорить, что все равно хороша ли, или дурна драма, но если она удовлетворяетъ названной цѣли, то ни актерамъ, ни сочинителямъ совершенно не въ чему подчиняться какимъ бы то ни было эстетическимъ законамъ. Приводить этого аргумента въ оправданіе, повторяю, нельзя, потому что занимать праздныя минуты толпы несравненно лучше хорошими произведеніями, чѣмъ дурными. Присутствуя при представленіи умной, художественной драмы, зритель смѣясь надъ шуткой, просвѣщается серьезными мыслями и образовываетъ вкусъ свой хорошимъ языкомъ: выводимыя на сценѣ плутни замѣняютъ для него жизненный опытъ, примѣры просвѣщаютъ умъ, порокъ сильнѣе отталкиваетъ его и еще сильнѣе привлекаетъ въ себѣ добродѣтель. Хорошая драма должна производить подобное дѣйствіе на самаго грубаго, самаго безстрастнаго зрителя. Невозможно, чтобы драма исполненная всѣхъ этихъ достоинствъ могла бы нравиться, интересовать и доставлять зрителямъ меньше наслажденія, чѣмъ большая часть нынѣшнихъ драмъ, за которыя нельзя даже обвинять нашихъ авторовъ. Они большею частію очень хорошо сознаютъ свои грѣхи и понимаютъ, что слѣдовало бы имъ дѣлать, но, въ несчастію, драма стала въ наше время товаромъ, фабрикуемымъ для продажи, поэтому они отговариваются, и совершенно справедливо тѣмъ, что еслибъ драмы ихъ неудовлетворяли требованіямъ людей, то отъ нихъ отказывались бы актеры. Такимъ образомъ писатель, волей неволей, принужденъ покоряться требованіямъ людей, вознаграждающихъ его труды. Убѣдиться въ этомъ не трудно. Стоитъ только вспомнить безчисленное число драмъ, написанныхъ счастливымъ испанскимъ геніемъ такими прекрасными стихами, съ такой прелестью и умомъ, наполненныхъ такими изящными шутками и глубокими мыслями, что слава поэта распространилась по всему міру. И что же? потому только, что онъ принаравливается въ требованіямъ актеровъ, далеко не всѣ его драмы отличаются тѣми высокими достоинствами, которыми блистаютъ нѣкоторыя. У насъ, какъ извѣстно, ставили на сцену такія дикія піэсы, что съигравъ ихъ актеры принуждены были удалиться изъ Испаніи, избѣгая наказанія, грозившаго имъ за то, что въ этихъ піесахъ встрѣчались предосудительныя выходки противъ нѣкоторыхъ государей и безчестные намеки на нѣкоторыя извѣстныя личности; я могъ бы представить нѣсколько подобныхъ примѣровъ. Всѣ эти недостатки и много другихъ, о которыхъ я умалчиваю, могли бы быть легко устранены, еслибъ у насъ находился осторожный, просвѣщенный и искусный критикъ, обязанный просматривать всѣ піэсы, предназначенныя къ представленію на театрахъ, не только столичныхъ, но и провинціальныхъ, такъ что безъ одобренія, подписи и печати этого критика мѣстныя власти не могли бы, ни въ какомъ случаѣ, разрѣшать постановки піесы на сцену. Тогда актеры, разыгрывая только тѣ піэсы, которыя одобрены добросовѣстной критикой, были бы избавлены отъ всѣхъ непріятностей, угрожающихъ имъ теперь. Авторы же, принужденные, въ свою очередь, подвергать свои произведенія предварительно суду строгой критики, старательнѣе и съ большимъ умомъ обдѣлывали бы ихъ; у насъ появились бы прекрасныя драмы, и мы счастливо достигли бы той цѣли, въ которой стремимся. Публика оставалась бы довольна, авторы успѣли бы прославиться, актеры обогатиться, надзоръ надъ ними былъ бы снятъ, наказанія уничтожены.
Если-бы кромѣ того другому лицу, или хоть тому же самому, поручили просматривать рыцарскія сочиненія, тогда у насъ, безъ сомнѣнія, появились бы книги, полныя всѣхъ тѣхъ достоинствъ, о которыхъ вы говорили. Онѣ обогатили бы нашъ языкъ драгоцѣнными сокровищами краснорѣчія, и помрачили бы старыя книги сіяніемъ новыхъ, которыя издавались бы для развлеченія не только вѣчно праздныхъ, но и самыхъ занятыхъ людей; потому что лукъ не можетъ оставаться вѣчно натянутымъ, и слабость человѣческая ищетъ отдыха въ позволительныхъ развлеченіяхъ.