— Ну, а у насъ, господинъ мой, отвѣчалъ арестантъ, это происходитъ совсѣмъ навыворотъ; у насъ — какъ запоешь, такъ на всю жизнь бѣду наживешь.
— Ничего не понимаю, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ; но одинъ изъ конвойныхъ, вмѣшавшись въ разговоръ, вывелъ Донъ-Кихота изъ недоумѣнія. «Господинъ рыцарь,» сказалъ онъ; «у этихъ негодяевъ пѣть въ тискахъ», значитъ — отвѣчать подъ пыткой. Этого пройдоху тоже пытали, и тамъ онъ сознался, что промышлялъ кражей скота; его присудили на шесть лѣтъ на галеры, да для начала отодрали плетьми; штукъ двѣсти ихъ, я полагаю, приходится ему, теперь, нести на своихъ плечахъ. Онъ, какъ видите, идетъ пригорюнясь и словно стыдясь, и все онъ такой не веселый у насъ, потому что товарищи куда какъ не долюбливаютъ его, и то и дѣло колятъ ему глаза тѣмъ, что не хватило у него духа вынести пытку, и не выдать себя. У этой братіи есть такая поговорка, что въ да и въ нѣтъ, все одинъ слогъ; и что вору выгоднѣе держать жизнь или смерть свою на своемъ языкѣ, чѣмъ на языкѣ своихъ свидѣтелей и судій, и право, ваша милость, разсуждаютъ то они, какъ я полагаю, въ этомъ отношеніи, не глупо.
— И я тоже полагаю, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, спрашивая вмѣстѣ съ тѣмъ третьяго арестанта, о томъ же, о чемъ онъ спрашивалъ двухъ первыхъ. Этотъ бойко отвѣтилъ ему: «я отправляюсь сослужить службу матушкѣ каторгѣ за десять золотыхъ.»
— Я охотно далъ бы десять другихъ, чтобы избавить тебя отъ этой матушки, сказалъ Донъ-Кихотъ.
— Ну, теперь, господинъ мой, отвѣчалъ каторжникъ, готовность ваша похожа на полный деньгами карманъ среди моря, когда приходится пропадать съ голоду, потому что ничего тамъ на эти деньги не купишь; что бы вамъ раньше сунуться съ вашими золотыми, тогда бы я зналъ ужъ какъ распорядиться и деньгой и языкомъ моего стряпчаго; гулялъ бы я себѣ, теперь, на волѣ, по какой-нибудь Закодоверской площади, въ Толедо, и не зналъ бы, не вѣдалъ, что это за большія дороги такія, по которымъ прогуливаютъ насъ съ цѣпью на шеѣ, какъ собакъ съ ошейниками. Но велимъ Господь, потерпи человѣче, и вотъ, ваша милость, конецъ всей нашей рѣчи.
Донъ-Кихотъ обратился къ четвертому каторжнику, почтеннаго вида, съ сѣдой бородой, покрывавшей всю его грудь. На вопросъ Донъ-Кихота, за что ссылаютъ его? онъ вмѣсто отвѣта, принялся рыдать, но слѣдовавшій за нимъ арестантъ поспѣшилъ отвѣтить за него: «этотъ почтенный бородачъ, говорилъ онъ, ссылается на четыре года на галеры послѣ важнаго шествія, въ пышнѣйшихъ одеждахъ, верхомъ, по городскимъ улицамъ.»
— Не значитъ ли это, мой милый, перебилъ его Санчо, что онъ уплатилъ порядочный штрафъ и былъ выставленъ на лобномъ мѣстѣ.
— Оно самое и есть, отвѣчалъ каторжникъ, а пропутешествовалъ онъ на это мѣсто за то, что былъ, тамъ сказать, маклеромъ чужихъ ушей и даже цѣлыхъ тѣлесъ, то есть состоялъ по особымъ порученіямъ по части любовной, ну да къ тому къ еще чуточку и колдунъ онъ.
— Объ этой чуточкѣ я ничего не говорю, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, но что до посредничества его въ любовныхъ дѣлахъ, взятаго, само по себѣ, безъ всякихъ чуточекъ, то за это онъ не достоинъ галеръ, если только его не отправляютъ туда быть вашимъ командиромъ, потому что посредникомъ въ любви не можетъ быть всякій; для этого нужно человѣка ловкаго и умѣющаго хранить чужія тайны. Я нахожу притомъ, что подобные дѣятели могутъ быть весьма полезны во всякомъ благоустроенномъ обществѣ, если только они явятся изъ ряда людей порядочныхъ и образованныхъ. Слѣдовало бы даже создать, по моему мнѣнію, особыхъ надзирателей, и точно опредѣлить число лицъ, предназначившихъ себя для этого занятія, подобно тому, какъ опредѣлено число торговыхъ маклеровъ. Этимъ можно было бы устранить на свѣтѣ много зла, происходящаго единственно отъ того, что многіе берутся здѣсь не за свое дѣло. У насъ промышляютъ любовными тайнами люди невѣжественные и темные; безбородые юноши, безъ всякой опытности; разныя незначительныя женщины и мелкотравчатые лакеи, которые въ важныхъ случаяхъ, когда нужно рѣшиться на что-нибудь, теряются до того, что не съумѣютъ отличить своей правой руки отъ лѣвой, и даютъ супу простыть на пути отъ тарелки ко рту. Хотѣлось бы мнѣ немного распространиться и доказать, почему важно обратить особенное вниманіе на людей столь необходимыхъ, во всякомъ хорошо организованномъ обществѣ, но теперь не время и не мѣсто. Когда-нибудь я передамъ мои мнѣнія на этотъ счетъ человѣку съ значеніемъ и силой. Покамѣстъ же скажу, что тяжелое впечатлѣніе, произведенное на меня видомъ этихъ сѣдыхъ волосъ и этого почтеннаго лица, такъ строго осужденнаго за исполненіе нѣсколькихъ порученій влюбленныхъ, немного ослабилосъ обвиненіемъ его въ колдовствѣ; — хотя я и убѣжденъ, что въ мірѣ нѣтъ ни заговоровъ, ни очарованій, которые бы могли такъ или иначе направить нашу волю, какъ это думаютъ нѣкоторые простаки. Намъ дана свободная воля, которой не могутъ насиловать волхованія и травы. И то что приготовляютъ нѣкоторыя женщины по глупости, и нѣкоторые мущины изъ плутовства, всѣ эти напитки и варенія составляютъ чистѣйшій ядъ, сводящій съ ума людей, зря вѣрующихъ, будто зелья могутъ заставить полюбить того, кто не любятъ. Все это, повторяю, чистѣйшій вздоръ, потоку что воля наша свободна.
— Ваша правда, ваша правда, воскликнулъ старецъ. И клянусь Богомъ, что относительно колдовства на душѣ моей нѣтъ никакого грѣха; вотъ за обвиненіе по любовнымъ дѣламъ, спорить не стану, но только я, право, не видѣлъ ничего дурнаго въ этомъ. Я заботился, единственно, объ удовольствіи людей; о томъ, чтобы жили они въ мирѣ и согласіи, безъ споровъ и скорбей. Но это богоугодное желаніе не воспрепятствовало мнѣ, какъ видите, отправляться туда, откуда я ужь не надѣюсь вернуться, вспоминая преклонныя лѣта мои и каменную болѣзнь, которая неустанно мучитъ меня.