— Санчо, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, если-бы ты также хорошо зналъ, какъ я, что за благородная и почтенная женщина была королева Мадазима, то я увѣренъ, ты удивился-бы только тому, каково должно быть мое терпѣніе, если я не разбилъ рта, изрыгавшаго подобныя клеветы; потому что можетъ-ли быть клевета гнуснѣе той, будто королева ведетъ шашни съ какимъ-то лекаремъ. Не спорю, Елизабадъ, — о которомъ говорилъ этотъ полуумный, — человѣкъ не глупый и знающій свое дѣло, былъ не только врачемъ, но и совѣтникомъ королевы, но воображать себѣ, будто она была съ нимъ въ какихъ-нибудь особенныхъ отношеніяхъ, это дерзость, достойная строгаго наказанія. И чтобы ты окончательно убѣдился въ томъ: понималъ ли самъ Карденіо, что онъ говорилъ, ты вспомни, что когда онъ сталъ городить эту чушь, съ нимъ начинался уже болѣзненный припадокъ.
— Ну оттого-то и не слѣдовало вашей милости обращать вниманія на слова полуумнаго, потому что если бы не помогла вамъ еще ваша счастливая звѣзда, говорилъ Санчо, и камень вмѣсто того, чтобы хватить васъ въ брюхо, да хватилъ-бы въ голову, тогда не поздоровилось-бы вамъ отъ защиты этой прекрасной дамы, которая, по волѣ Божіей, мирно гніетъ себѣ теперь.
— Санчо! пойми, сказалъ Донъ-Кихотъ, что въ этомъ случаѣ самое безуміе не могло служить оправданіемъ Карденіо, и что странствующій рыцарь обязанъ защищать отъ безумныхъ, совершенно также какъ и отъ умныхъ, честь всякой женщины, тѣмъ болѣе такой высокой дамы, какою была королева Мадазима, въ которой я чувствую особое уваженіе за ея рѣдкія качества, ибо, не говоря ужь о ея чрезвычайной красотѣ, она была умна, терпѣлива и съ рѣдкимъ мужествомъ переносила свои тяжелыя и многочисленныя несчастія. И вотъ въ эти-то минуты общество и совѣты Елизабада много помогали ей твердо и благоразумно переносить испытанія судьбы, изъ чего сплетники и невѣжды заключили, будто королева была его любовницей. Но они лгутъ, какъ двѣсти разъ солгутъ всѣ тѣ, которые будутъ думать, или утверждать что-нибудь подобное; это я говорилъ и говорю.
— Я знаю, что я не думаю и не утверждаю ничего подобнаго, отвѣчалъ Санчо, и тѣ, которые распускаютъ о ней разныя сплетни, пусть они глотаютъ ихъ съ своимъ хлѣбомъ; любилась ли съ кѣмъ эта королева, или нѣтъ, что намъ до того, объ этомъ она дастъ отвѣтъ Богу. Я же прихожу себѣ изъ моихъ виноградниковъ, ничего не знаю, ни во что не мѣшаюсь, чужихъ дѣлъ не касаюсь, и тотъ, кто продаетъ и лжетъ, въ кошелькѣ своемъ это познаетъ. Голякомъ родился я, голякомъ остаюсь; отъ ихней любви ничего не выигрываю, не проигрываю, и чтобы тамъ себѣ эта королева не дѣлала, мнѣ-то что до того. Мало ли кто расчитываетъ найти сало тамъ, гдѣ и взять его нечѣмъ, и кто можетъ запереть поле; да развѣ не хули-ли наконецъ самаго Бога:
— Пресвятая Богородице! воскликнулъ Донъ-Кихотъ, сколько глупостей нанизалъ ты однѣ на другія. И какое отношеніе между твоими пословицами и тѣмъ, о чемъ мы говорили, Санчо! замолчи ты единожды на всегда, и займись исключительно своимъ осломъ; не суйся туда гдѣ тебя не спрашиваютъ, и вбей себѣ хорошенько въ голову, при помощи всѣхъ твоихъ пяти чувствъ, что все, что я дѣлалъ, дѣлаю и буду дѣлать, совершенно согласно съ здравымъ разсудкомъ и съ законами рыцарства, которые я знаю лучше, чѣмъ знали какіе-бы то ни было рыцари въ мірѣ.
— А только, право, не знаю я, ваша милость, что хорошаго въ этомъ рыцарскомъ законѣ вашемъ, отвѣчалъ Санчо, изъ-за котораго мы влѣзли въ эти горы, точно блудныя дѣти, и изъ-за чего бьемся мы теперь здѣсь, гдѣ нѣтъ и слѣда какой бы то ни было дороги или тропинки, отыскивая полуумнаго, которому, — какъ только мы найдемъ его, — придетъ чего добраго охота начать съ конца свою исторію, то есть не съ самой исторіи, а съ вашей головы и моихъ реберъ, которыя онъ размозжитъ въ конецъ.
— Повторяю тебѣ, Санчо, молчи, сказалъ рыцарь; ты не знаешь, что въ пустыню эту влечетъ меня не одно только желаніе поймать сумасшедшаго Карденіо, но также желаніе совершить здѣсь подвитъ, который бы увѣковѣчилъ мое имя, прославилъ меня на весь міръ и запечатлѣлъ собою всѣ качества, составляющія и прославляющія рыцаря.
— И опасный этотъ подвитъ? спросилъ Санчо.
— Нѣтъ, онъ не опасенъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, хотя конечно и въ этомъ случаѣ кость можетъ повергнуться той и другой стороной. Но все будетъ зависѣть отъ твоего умѣнія.
— Какъ такъ отъ моего умѣнія! — воскликнулъ Санчо.