— Такъ, что если ты скоро возвратишься оттуда, куда я пошлю тебя, говорилъ Донъ-Кихотъ, то скоро окончится мое страданье и начнется моя слава; но, не желая держать тебя въ неизвѣстности, скажу тебѣ, Санчо, что знаменитый Амадисъ Гальскій былъ одинъ изъ славнѣйшихъ странствующихъ рыцарей, но что я говорю? одинъ изъ славнѣйшихъ, нѣтъ, это былъ единственный, первый, не имѣвшій себѣ подобныхъ, царь всѣхъ рыцарей, подвизавшихся на свѣтѣ. И тѣ, которые утверждаютъ, будто донъ-Беліанисъ и нѣкоторые другіе не уступали ему, они, клянусь Богомъ, ошибаются. Теперь, Санчо, нужно тебѣ знать, что живописецъ, напримѣръ, желающій прославиться своимъ искуствомъ, пытается подражать картинамъ великихъ учителей своихъ, тоже мы видимъ во всѣхъ родахъ занятій, служащихъ къ возвеличенію общества. Подражать долженъ каждый, кто только стремится пріобрѣсти себѣ на свѣтѣ почетную извѣстность; такъ, въ дѣйствіяхъ своихъ мы можемъ подражать Улиссу, въ лицѣ котораго Гомеръ начерталъ вамъ живой образъ человѣка мудраго и твердаго въ несчастіи, подобно тому какъ Виргилій въ лицѣ Энея изобразилъ набожность гражданина и мудрость мужественнаго военачальника. И Гомеръ и Виргилій изобразили своихъ героевъ не такими, какими они были, а какими должны были быть, желая оставить міру вполнѣ законченный образецъ ихъ доблестей. Такъ точно Амадисъ былъ свѣтъ, звѣзда и солнце мужественныхъ и влюбленныхъ рыцарей, и ему то должны во всемъ подражать мы, собранные подъ знаменемъ рыцарства и любви. И тотъ странствующій рыцарь, который ближе всѣхъ станетъ подражать ему, приблизятся наиболѣе къ идеальному образу истиннаго рыцаря. Теперь скажу тебѣ, что подвигъ, въ которомъ всего блистательнѣе проявились, великія достоинства Амадиса: мудрость, мужество, твердость, терпѣніе, любовь; это былъ именно тотъ подвигъ, когда возбудивъ неудовольствіе своей дамы Оріаны, онъ, назвавшись мрачнымъ красавцемъ, имя много выражающее и чрезвычайно подходившее въ той жизни, на которую онъ добровольно обрекъ себя, удалился страдать на утесъ Бѣдный. И такъ какъ мнѣ легче подражать ему въ этомъ дѣлѣ, нежели поражая великановъ, обезглавливая вампировъ, нанося пораженія великимъ арміямъ, разсѣевая вражескіе флоты и разрушая очарованія, такъ какъ къ тому же самыя эти мѣста будто созданы для страданій, поэтому я не намѣренъ упускать удобный случай, представляющійся для моего прославленія.
— Но все-же я не знаю, что вы именно намѣрены дѣлать въ этой глуши? — спросилъ Санчо.
— Да развѣ я тебѣ не сказалъ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, что я намѣренъ подражать здѣсь Анадису — безумному, отчаянному, тоскующему, да кстати за одно буду подражать и неистовому Роланду; и именно дѣяніямъ его съ той минуты, когда этотъ рыцарь обезумѣлъ, — нашедши на деревьяхъ, окружавшихъ одинъ ручей, доказательство измѣны прекрасной Анжелики и связи ея съ Медоромъ, — и неиствовствуя вырывалъ съ корнями деревья, возмущалъ прозрачныя воды ручьевъ, убивалъ пастуховъ, опрокидывалъ дона, волочилъ свою кобылу и дѣлалъ тысячи другихъ безумствъ, достойныхъ вѣчной памяти. Я, конечно, не думаю подражать Роланду, Орланду или Ротоланду, — онъ извѣстенъ подъ этими тремя именами — во всѣхъ его безумствахъ; но повторю только тѣ, которыя мнѣ кажутся наиболѣе существенными. Быть можетъ даже я ограничусь простымъ подражаніемъ Амадису, который не неистовствуя, а только рыдая и страдая достигъ такой славы, какъ никто.
— Мнѣ кажется, что всѣ эти безумствовавшіе и страдавшіе рыцари, замѣтилъ Санчо, были вызваны къ тому какимъ-нибудь особеннымъ обстоятельствомъ. Но вамъ то, ваша милость, изъ-за чего сходить съ ума? Какая дана осерчала на васъ? или какія доказательства имѣете вы шашней вашей даны Дульцинеи Тобозской съ какимъ-нибудь христіаниномъ или мавромъ?
— Въ томъ то и дѣло, что никакихъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ. Но, что было бы особеннаго въ тонъ, если-бы странствующій рыцарь сталъ сходить съ ума вслѣдствіе какой-нибудь причины; рѣшительно ничего. Сила въ томъ, чтобы онъ сталъ сумашествовать безъ всякой причины и могъ сказать потомъ своей дамѣ: если все это я дѣлалъ хладнокровно, судите же, чего бы надѣлалъ сгоряча. Къ тому же развѣ продолжительная разлука съ моей дамой и повелительницей не представляетъ для меня достаточной причины сумасшествовать и страдать? ты вѣдь слышалъ какъ говорилъ недавно Амброзіо, что отсутствующій боится и страдаетъ отъ всего. Поэтому милый мой Санчо, не теряй попусту времени и словъ, совѣтуя мнѣ отказаться отъ задуманнаго мною подражанія, отъ такого удивительнаго и неслыханнаго дѣла. Сумасшедшимъ ужь сталъ я и буду сумасшествовать, пока не возвратишься во мнѣ съ отвѣтомъ на письмо, съ которымъ я намѣренъ послать тебя къ моей дамѣ. Если отвѣтъ будетъ соотвѣтствовать моимъ надеждамъ, тогда съ полученіемъ его превратится и мое сумасшедшее страданіе; если нѣтъ, тогда я рѣшительно намѣренъ сойти съ ума и потерять всякое разумѣніе. И такъ, Санчо, какой бы отвѣтъ ты не принесъ мнѣ, онъ во всякомъ случаѣ, прекратитъ мои страданія. Будетъ онъ благопріятенъ, тогда вмѣстѣ съ спокойствіемъ возвратится и мой разсудокъ; если же будетъ неблагопріятенъ, тогда я лишусь возможности чувствовать и страдать. Скажи мнѣ, однако, заботливо ли ты охраняешь шлемъ Мамбрена? Я видѣлъ, что ты подобралъ его съ земли, когда неблагодарный каторжникъ хотѣлъ его разбить въ куски, но къ счастію не могъ; это ясно доказало удивительную доброту работы этого славнаго шлема.
— Клянусь Создателемъ, господинъ рыцарь печальнаго образа, отвѣчалъ Санчо, я рѣшительно не могу переварить нѣкоторыхъ вещей, которыя говоритъ ваша милость. И правду сказать, мнѣ начинаетъ казаться, что все, что вы говорите о рыцарствѣ, о вашихъ будущихъ имперіяхъ и королевствахъ, объ островахъ и другихъ милостяхъ господъ рыцарей, все это вѣтеръ и чушь, потому что если бы кто услышалъ, какъ вы называете цирюльничій тазъ шлемомъ Мамбрена и увидѣлъ, что вотъ уже четыре дня не можете вы разубѣдиться въ этомъ шлемѣ, то право бы принялъ вашу милость за полуумнаго. Тазъ этотъ у меня въ котомкѣ, весь изогнутый и раздавленный; я собираюсь снести его домой, выправить тамъ и употреблять для бритья, если только Богъ дастъ мнѣ еще свидѣться съ женою и дѣтьми.
— Санчо, клянусь этимъ самимъ Создателемъ, которымъ клянешься ты, что ты безсмысленнѣе всѣхъ оруженосцевъ въ мірѣ. Какъ! находясь въ услуженіи у меня столько времени, ты до сихъ поръ не замѣтилъ, что вся обстановка, все окружающее странствующаго рыцаря кажется химерой, безуміемъ, странностью; все вокругъ него дѣлается на выворотъ. И это вовсе не потому, чтобы такъ было въ дѣйствительности, но потому что посреди насъ неустанно дѣйствуетъ скопище волшебниковъ, которые все переворачиваютъ вверхъ ногами, придаютъ всему неестественный видъ, смотря потому, желаютъ ли они вредить или покровительствовать намъ. Вотъ почему, Санчо, эта самая вещь, которая тебѣ кажется тазомъ, мнѣ кажется шлемомъ Мамбрена, а третьему покажется чѣмъ-нибудь совершенно инымъ. И это была мудрая предосторожность со стороны покровительствующаго мнѣ мудреца, заставить славный шлемъ Мамбрена, — это дѣйствительно шлемъ Мамбрена, — казаться всему міру цирюльничьимъ тазомъ, иначе весь міръ преслѣдовалъ бы меня, пытаясь отнять такую неоцѣненную вещь, какъ этотъ шлемъ. Теперь же никто вниманія на него не обращаетъ; даже этотъ негодяй каторжникъ, не успѣвши разбить его, не унесъ однако этого шлема съ собою. Между тѣмъ не думаю, чтобы онъ отправился съ пустыми руками, еслибъ зналъ, что это за неоцѣненная вещь. Береги же, мой другъ, этотъ шлемъ, потому что пока онъ мнѣ не нуженъ. Теперь, напротивъ того, я долженъ снять съ себя все оружіе и оставаться ничѣмъ не прикрытымъ, если мнѣ придетъ охота подражать больше въ своихъ страданіяхъ Роланду, чѣмъ Амадису.
Продолжая разговоръ въ томъ же родѣ, наши искатели приключеній достигли подножія горы, отдѣльно возвышавшейся среди другихъ горъ и оканчивавшейся какъ скала остроконечнымъ выступомъ. По отлогости ея пробѣгалъ свѣжій ручей, а вокругъ разстилался восхитительный зеленый бархатный коверъ съ раскинутыми на немъ деревьями и полевыми цвѣтами, увеличившими прелесть этого мѣста. Здѣсь-то вознамѣрился рыцарь печальнаго образа расположиться — страдать; и едва замѣтилъ онъ это мѣсто, какъ считая себя уже окончательно обезумѣвшимъ, громко закричалъ:
«О небо! вотъ мѣсто, на которомъ я располагаюсь оплакивать свою судьбу! вотъ мѣсто, гдѣ слезы мои переполнятъ воды ручья и вздохи станутъ неустанно шевелить листья этихъ пустынныхъ деревьевъ, въ ознаменованіе великой скорби, раздирающей мое отверженное сердце. О, кто бы вы ни были — геніи обитатели этихъ пустынь; услышьте того, который приходитъ излить здѣсь вопли души своей, скорбящей отъ долгой разлуки и напускной ревности. Услышьте пришлеца, который станетъ здѣсь жаловаться на суровость неблагодарной красавицы, этого всесовершеннаго образа и послѣдняго слова вѣчной красоты. И вы: воды и дріады, избравшія своимъ вѣчнымъ жилищемъ самое сердце этихъ горъ, да не смутитъ отнынѣ во вѣки сладостный миръ вашъ, вотще обожествляющія васъ ваши сладострастныя пѣсни; лишь подайте мнѣ силы раскрыть вамъ всю глубину моихъ страданій, или хоть не отриньте меня и выслушайте мой грустный разсказъ. О Дульцинея Тобозская! сіяніе ночей, — слава страданій моихъ, солнце моего счастія и путеводная звѣзда моя! да озаряетъ тебя безсмѣнно лучъ небесный и да поспѣшаетъ небо исполнять твои желанія, лишь обрати твои взоры туда, куда привела меня разлука съ тобой. О вы, деревья пустыни, съ которыми отнынѣ я стану дѣлить мое уединеніе; пусть скажетъ мнѣ вашъ сладостный шелестъ, что вамъ не непріятно мое общество. И ты честный оруженосецъ, въ счастіи и несчастіи, вѣрный мой спутникъ, запомни хорошо все, что я стану дѣлать здѣсь и повѣдай о томъ причинѣ и предмету скорбей моихъ.»
Съ послѣднимъ словомъ онъ соскочилъ съ Россинанта, поспѣшно разсѣдлалъ его и ласково потрепавъ по шеѣ сказалъ ему: