— Получай свободу изъ рукъ того, кто самъ потерялъ ее, о конь, столь же славный своими дѣлами, сколько несчастный, выпавшей въ удѣлъ тебѣ судьбой. На славномъ челѣ твоемъ начертано, что никто не превзошелъ тебя въ быстротѣ и легкости, ни Гипогрифъ Астольфа, ни знаменитый Фронтинъ, тамъ дорого стоившій Бродоманту. Ступай же, о конъ мой, туда, куда поведетъ тебя твоя воля.
— О, воскликнулъ, въ свою очередь, Санчо, кабы оселъ мой да былъ бы теперь здѣсь; и для него тоже не поскупились бы на ласки и похвалы. Но только я никому не позволилъ бы его разсѣдлывать; да и къ чему? что ему до влюбленныхъ и страдающихъ, когда хозяинъ его не любитъ и не страдаетъ; этотъ самый хозяинъ, которымъ былъ я, пока помогалъ мнѣ Господь быть этимъ хозяиномъ. Ваша милость, продолжалъ онъ, обращаясь къ Донъ-Кихоту, если вы собираетесь страдать и посылать меня не для смѣху, то не мѣшаетъ опять осѣдлать Россинанта, потому что если отправиться мнѣ пѣшкомъ, то ужь я не знаю, когда я возвращусь; такой плохой я ходокъ.
— Дѣлай, какъ знаешь, отвѣчалъ рыцарь, я вовсе не осуждаю твоего намѣренія. Отправишься ты черезъ три дня, а тѣмъ временемъ будешь свидѣтелемъ всего, что стану я творить и говорить здѣсь во славу Дульцинеи, и передашь ей потомъ обо всемъ.
— А что еще мнѣ видѣть, кромѣ того, что я видѣлъ? спросилъ Санчо.
— Ну ты далеко не все видѣлъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ. Не долженъ ли я еще разорвать за себѣ одежду и разметать мое оружіе; не долженъ ли я еще кувыркнуться нѣсколько разъ головой внизъ, на этихъ скалахъ и натворить иного другихъ удивительныхъ дѣлъ?
— Только, ради Бога, осторожнѣе кувыркайтесь вы на этихъ камняхъ, говорилъ Санчо; вы можете свалиться тутъ за такой камень, что, чего добраго, на первомъ кувырканіи покончите со всѣми вашими страданіями. Ужъ если для вашей милости такъ необходимы эти кувырканія, то не лучше ли, — такъ какъ всѣ эти сумазбродства вы станете творить только для смѣху, — не лучше ли будетъ вамъ кувыркаться въ водѣ или на чемъ-нибудь мягкомъ какъ вата, а я доложу госпожѣ Дульцинеѣ Тобозской, что вы кувыркались на скалахъ твердыхъ какъ алмазъ.
— Благодарю тебя за твое намѣреніе, добрый мой Санчо, отвѣчалъ рыцарь, но вмѣстѣ скажу тебѣ: все, что я собираюсь дѣлать здѣсь, будетъ вовсе не для смѣху, а совершенно серьезно; иначе это значило бы попирать законы рыцарства, воспрещающіе намъ, подъ угрозой отлученія, произносить какую бы то ни было ложь; дѣлать же одно вмѣсто другаго значитъ тоже лгать. поэтому кувырканья мои должны быть истинныя, а не призрачныя, объясняемыя разными лжеумствованіями. Мнѣ даже необходимо будетъ нѣсколько корпіи для перевязки; такъ какъ судьбѣ угодно было, чтобы мы потеряли нашъ бальзамъ.
— Вотъ что мы потеряли осла, это гораздо хуже, возразилъ Санчо, съ нимъ исчезла и наша корпія и весь нашъ товаръ. И, ради Бога, ваша милость, не вспоминайте вы больше объ этомъ проклятомъ пойлѣ; у меня всю внутренность переворачиваетъ, когда я заслышу про него. Да еще, прошу васъ, считайте вы уже прошедшими эти три дня, которые вы хотите оставить меня при себѣ, чтобы видѣть какія натворите вы тутъ безобразія; право, мнѣ кажется, будто я ужь видѣлъ ихъ и готовъ наговорить вашей дамѣ такихъ чудесъ….. ну, да ужь поторопитесь вы только съ письмомъ и съ моимъ отправленіемъ, потому что страхъ какъ мнѣ хочется поскорѣе вытянуть васъ изъ этого чистилища, въ которомъ я покину васъ.
— Чистилище? Нѣтъ, Санчо, это адъ, сказалъ Донъ-Кихотъ, даже хуже чѣмъ адъ, если только на свѣтѣ есть что-нибудь хуже.
— Нѣтъ, ваша милость, кто попалъ въ адъ, замѣтилъ Санчо, для того нѣтъ уже превращенія.