Красы и прелести полна;
Спадаетъ шелковый мой волосъ,
Віясь къ моимъ ногамъ,
И какъ мой сладокъ, нѣженъ голосъ,
Ты, о тиранъ мой, слышишь самъ.
Всѣ эти прелести, какъ вранъ
Пускай терзаетъ твой колчанъ.
Сіяю здѣсь я, какъ аврора,
Твоя Альтизидора.
Этимъ окончился любовный романсъ Альтизидоры и началось смятеніе соблазняемаго Донъ-Кихота. Глубоко вздохнувъ, сказалъ онъ самому себѣ: «Что за несчастіе мнѣ такое? не могу я взглянуть ни на одну дѣвушку безъ того, чтобы она сейчасъ же не влюбилась въ меня. И несравненная Дульцинея не можетъ ни минуты покойно насладиться моей невѣроятной вѣрностью. Чего вамъ нужно, чего вы, императрицы, хотите отъ нее? За что вы преслѣдуете эту молодую, четырнадцати или пятнадцати лѣтнюю красавицу? Оставьте ее, ради Бога, въ покоѣ. Пусть она торжествуетъ и гордится тѣмъ, что судьба отдала ей сердце мое и ключи отъ души моей. Знай, влюбленная толпа, что только для Дульцинеи я мягокъ, какъ воскъ; для другихъ я камень и металлъ. Для меня прекрасна, умна, знатна, скромна одна только Дульцинея, остальныя глупы, некрасивы, безстыдны, незнатны. Для нее и только для нее судьба послала меня въ міръ. Пусть Альтизидора поэтъ или плачетъ, пусть она отчаивается, — я слышу ту, за которую меня такъ терзали въ замкѣ очарованнаго мавра; для нее я долженъ оставаться вѣрнымъ и любовнымъ, не смотря на козни всѣхъ волшебниковъ въ мірѣ«. Съ послѣднимъ словомъ Донъ-Кихотъ съ негодованіемъ закрылъ окно, и печальный и раздосадованный, точно съ нимъ случилось какое-нибудь особенное несчастіе, легъ въ постель, гдѣ мы и оставимъ его, потому что насъ ждетъ великій Санчо, готовый блестящимъ образомъ вступить во владѣніе своимъ островомъ.