— Что за безсмыслица, перебилъ мажордомъ; я очень хорошо знаю Педро Переза, и знаю, что у него нѣтъ ни сыновей, ни дочерей; кромѣ того, вашъ отецъ, вы говорите, ходитъ обѣдать къ вашему отцу.
— Я тоже замѣтилъ, что тутъ что-то не ладно, сказалъ Санчо.
— Право, я такъ взволнована, что сама не знаю, что говорю, отвѣчала молодая дѣвушка. Я дочь вовсе не Педро Переза, а Діего Лона, котораго вы всѣ должны знать.
— Вотъ это сказано по крайней мѣрѣ съ смысломъ, замѣтилъ мажордомъ: я знаю Діего Лону; знаю, что онъ богатый и благородный гидальго и что у него есть сынъ и дочь, которой никто не видѣлъ съ тѣхъ поръ, какъ онъ овдовѣлъ, онъ держитъ ее въ заперти и не позволяетъ, какъ говорятъ, взглянуть на нее даже солнцу, тѣмъ не менѣе о ней ходятъ слухи, что она чудо какая красавица!
— Это совершенная правда и эта дочь я сама; красавица я или нѣтъ? объ этомъ вы можете судить теперь сами, сказала молодая дѣвушка, заливаясь слезами.
— Должно быть, въ самомъ дѣлѣ, съ всю случилось что-нибудь особенное, шепнулъ секретарь метръ-д'отелю, если такая благородная дѣвушка въ такое время и въ такомъ платьѣ убѣжала изъ дому.
— Вѣроятно, отвѣтилъ метръ-д'отель; слезы ея еще больше убѣждаютъ въ этомъ.
Санчо утѣшилъ бѣдную дѣвушку, какъ могъ, и просилъ ее сказать безъ страха все, что случилось съ нею, обѣщая отъ имени всѣхъ окружающихъ ея лицъ помочь ей отъ души всѣмъ, чѣмъ будетъ возможно.
— Вся бѣда моя въ тонъ, продолжала незнакомая дѣвушка, что отецъ держитъ меня въ заперти, вотъ уже десять лѣтъ; съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ черви земные ѣдятъ мою мать. У насъ служатъ обѣдню въ богатой домовой каплицѣ, и во все это время я видѣла днемъ только солнце небесное, а ночью звѣзды и луну. Я не знаю, что такое улицы, города, храмы, ни даже что такое люди, потому что я не видѣла никого, кромѣ моего отца, брата и Педро Переза, нашего фермера, который часто ходитъ къ намъ; чтобы заставить меня не знать моего отца, онъ выдаетъ себя за моего отца. Это вѣчное затворничество, это постоянное запрещеніе выходить изъ дому, даже въ церковь, повергли меня въ какую-то безвыходную грусть; и такъ я живу вотъ уже нѣсколько мѣсяцевъ. Я хотѣла увидѣть свѣтъ, или по крайней мѣрѣ край, въ которомъ я родилась; мнѣ казалось, что въ этомъ нѣтъ ничего предосудительнаго дня благородной молодой дѣвушки. Когда я услышала, что на свѣтѣ бываютъ бои быковъ, что на свѣтѣ представляются комедіи и играютъ въ кольцо, я все спрашивала моего брата, — онъ только годомъ моложе меня, — что это такое, спрашивая его вмѣстѣ съ тѣмъ о многомъ другомъ, чего я никогда не видѣла. Братъ отвѣчалъ мнѣ, какъ умѣлъ, и только усиливалъ во мнѣ желаніе увидѣть все это собственными глазами. Но чтобы передать исторію моей погибели, я должна сказать вамъ, что я просила, умоляла моего брата; о, лучше бы никогда не спрашивала его я ни о чемъ…. съ этими словами молодая дѣвушка опять залилась слезами.
— Сдѣлайте одолженіе, продолжайте, сказалъ ей мажордомъ; скажите, что съ вами случилось: ваши слова и слезы держатъ насъ въ недоумѣніи.