— Молчи, Санчо, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ; развѣ ты не знаешь, что я обязанъ удалиться въ деревню только на одинъ годъ, послѣ чего я опятъ возвращусь къ своему благородному занятію и найдутся тогда королевства для меня и графства для тебя.
— Да услышитъ васъ Богъ и не услышитъ грѣхъ, отвѣтилъ Санчо; лучше, говорятъ, хорошая надежда чѣмъ плохая дѣйствительность.
Въ эту минуту въ комнату вошелъ донъ-Антоніо съ чрезвычайно радостнымъ лицомъ: «счастливыя вѣсти, счастливыя вѣсти, господинъ Донъ-Кихотъ», воскликнулъ онъ; «донъ-Грегоріо и ренегатъ вернулись въ Барселону; теперь они у вице-короля, а черезъ минуту будутъ здѣсь». Извѣстіе это какъ будто нѣсколько оживило Донъ-Кихота. «Я бы больше порадовался», сказалъ онъ, «если-бы это дѣло кончилось не такъ счастливо, потому что я самъ отправился бы тогда въ Варварійскіе края и освободилъ бы этой могучей рукой не только донъ-Грегоріо, но всѣхъ томящихся тамъ христіанскихъ плѣнниковъ. Но увы! несчастный, что я говорю? развѣ не побѣжденъ, не сброшенъ я съ коня моего на землю? не обязанъ ли я въ продолженіе года не браться за оружіе? Какими-же мечтами могу я тѣшить себя теперь, когда мнѣ слѣдуетъ взяться скорѣй за веретено, чѣмъ за мечъ.
— Полноте, воскликнулъ Санчо, да здравствуетъ курица, да здравствуетъ она съ типуномъ своимъ; сегодня тебѣ удача, завтра мнѣ. Въ этихъ боевыхъ встрѣчахъ съ шпагами въ рукахъ ни за что ручаться нельзя, такой сегодня падаетъ, который завтра подымется, если только онъ не захочетъ остаться въ постели; пусть же онъ не унываетъ сегодня и съ прежнимъ мужествомъ вступитъ въ бой завтра. Вставайте же, ваша милость, да встрѣтьте донъ-Грегоріо; слышите шумъ — должно быть онъ уже здѣсь.
Санчо говорилъ правду. Отдавъ съ ренегатомъ отчетъ вице-королю въ томъ, какъ они пріѣхали и вернулись, донъ-Грегоріо, движимый желаніемъ поскорѣе увидѣть Анну Феликсъ, побѣжалъ къ донъ-Антоніо. Замѣтимъ, что онъ уѣхалъ изъ Алжира въ женскомъ платьѣ и въ лодкѣ переодѣлся въ платье спасшагося съ нимъ плѣннаго христіанина, но въ какомъ бы платьѣ ни явился онъ, ему нельзя было не симпатизировать всей душой; необыкновенный красавецъ — онъ казался юношей лѣтъ семнадцати, восемнадцати не болѣе. Рикотъ съ дочерью вышли встрѣтить его: отецъ — тронутый до слезъ; дочь — съ очаровательной застѣнчивостью. Поражая всѣхъ чрезвычайной красотой своей, донъ-Грегоріо и Анна Феликсъ не обнялись; слишкомъ сильная любовь обыкновенно очень робка; за нихъ говорило само молчаніе ихъ; глаза влюбленныхъ были устами, высказывавшими и счастіе и непорочные ихъ помыслы. Ренегатъ разсказалъ, какъ освободилъ онъ донъ-Грегоріо изъ темницы, а донъ-Грегоріо въ немногихъ словахъ, съ искуствомъ, обнаруживавшимъ въ немъ развитіе не по лѣтамъ, разсказалъ свое ужасное положеніе среди приставленной къ нему женской стражи. Въ концѣ концовъ Рикотъ щедро вознаградилъ ренегата и христіанскихъ гребцовъ, привезшихъ донъ-Грегоріо. Ренегатъ возвратился въ лоно римско-католической церкви; и покаяніе и раскаяніе оживило и освятило этого отверженнаго недавно человѣка.
Черезъ два дня вице-король переговорилъ съ донъ-Антоніо на счетъ того, какъ-бы оставить въ Испаніи Рикота и Анну Феликсъ, находя что такой благородный отецъ и такая христіанка дочь не могли быть людьми опасными. Донъ-Антоніо взялся хлопотать объ этомъ при дворѣ, куда его призывали другія дѣла, полагая, что подарками и протекціей можно преодолѣть тамъ много трудностей.
— Нѣтъ, нѣтъ, не помогутъ тамъ ни протекція, ни подарки, сказалъ присутствовавшій при этомъ Рикотъ. Предъ донъ-Бернардино Веласко, графомъ Салазаромъ, которому его величество поручилъ дѣло нашего изгнанія, безсильно все: слезы, моленія, подарки, обѣщанія. Правда, онъ смягчаетъ правосудіе милосердіемъ, но видя растлѣніе нашего народа, думаетъ исцѣлить его скорѣе прижиганіемъ жгучимъ камнемъ, чѣмъ успокоительнымъ бальзамомъ. Съ благоразуміемъ, съ какимъ онъ исполняетъ свою должность, и съ ужасомъ, внушаемымъ имъ всѣмъ, онъ на своихъ могучихъ плечахъ вынесъ исполненіе этой мѣры; и всѣ наши уловки, всѣ обманы не могли усыпить этого зоркаго Аргуса, наблюдающаго вѣчно отрытыми глазами, чтобы никто не исчезъ у него изъ виду и не скрылся, какъ скрытый корень, готовый въ послѣдствіи пустить ростки и родить ядовитый плодъ на землѣ испанской, очищенной и успокоенной наконецъ отъ страха, постоянно внушаемаго ей нашимъ племенемъ. Смѣло рѣшеніе Филиппа III и рѣдко благоразуміе, побудившее его поручить исполненіе его воли донъ-Бернардино Веласко.
— Какъ бы тамъ ни было, сказалъ донъ-Антоніо, я употреблю всѣ усилія при дворѣ, предоставивъ остальное волѣ небесъ. Донъ-Грегоріо отправится со мною утѣшать своихъ родителей въ печали, въ которую повергло ихъ его отсутствіе; Анна Феликсъ останется у моей жены или въ монастырѣ, и я увѣренъ, что его превосходительство вице-король дастъ убѣжище у себя Рикоту, пока не сдѣлаются извѣстны результаты моихъ хлопотъ.
Вице-король согласился на всѣ эти предложенія, но донъ-Грегоріо ни за что не хотѣлъ сначала покинуть Анну Феликсъ. Скоро однако желаніе увидѣть родныхъ и надежда, что ему удастся выхлопотать при дворѣ разрѣшеніе вернуться за своей невѣстой, побудили его согласиться на сдѣланное ему предложеніе. Анна Феликсъ осталась въ домѣ донъ-Антоніо, а Рикотъ во дворцѣ вице-короля.
Черезъ два дня послѣ отъѣзда донъ-Антоніо, отправились изъ Барселоны Донъ-Кихотъ и Санчо; претерпѣнное Донъ-Кихотомъ паденіе не позволило ему отправиться ранѣе. Дѣло не обошлось безъ вздоховъ, слезъ, обмороковъ и стенаній, когда донъ-Грегоріо подошелъ проститься съ Анной Феликсъ. Рикотъ предложилъ своему будущему зятю тысячу ефимковъ, но донъ-Грегоріо не взялъ ни одного, онъ занялъ пятсотъ ефимковъ у донъ-Антоніо, обѣщая возвратить ихъ ему въ Мадритѣ. Наконецъ оба они уѣхали, а вслѣдъ за ними; какъ мы сказали, отправились Донъ-Кихотъ и Санчо: Донъ-Кихотъ безъ оружія, въ одеждѣ путешественника; Санчо пѣшкомъ, взваливъ на осла своего Донъ-Кихотовскіе доспѣхи.