— И это тоже небесное наказаніе, сказалъ Санчо, что странствующіе оруженосцы предаются на съѣденіе москитамъ, на укушеніе блохамъ и на томленіе отъ голоду. Еслибъ мы — оруженосцы — были сынами нашихъ рыцарей, или по крайней мѣрѣ, близкой родней имъ, тогда пусть бы карали насъ за грѣхи вашихъ господъ до четвертаго поколѣнія. Но что общаго у Пансо съ Кихотомъ? Право, перевернемся лучше на бокъ, да вздремнемъ немного до свѣта. Богъ озаритъ насъ солнцемъ и утромъ мы встанемъ свѣжѣе.
— Спи, Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ, спи ты, созданный для спанья, а я, созданный для бодрствованія, погружусь въ мои мечтанія и выскажу ихъ въ маленькомъ мадригалѣ, сочиненномъ иною вчера вечеромъ, такъ что ты и не подозрѣвалъ этого.
— Ну, ваша милость, сказалъ Санчо, мечты, которыя поддаются на пѣсенки не должны быть слишкомъ мучительны. Слагайте же вы себѣ стихи, сколько вамъ будетъ угодно, а я стану спать, сколько мнѣ будетъ возможно. Съ послѣднимъ словомъ, растянувшись на землѣ въ полное свое удовольствіе, онъ скорчился и глубоко заснулъ, не тревожимый во снѣ ни долгами, ни горемъ, ни заботой. Донъ-Кихотъ же, прислонясь къ пробковому или буковому дереву (Сидъ Гамедъ не опредѣляетъ деревьевъ) пропѣлъ слѣдующія строфы, подъ музыку своихъ собственныхъ вздоховъ:
Любовь! когда я думаю о томъ ужасномъ
Томленіи, въ которое меня
Повергла ты, — я въ помышленьи страстномъ
Желаю, чтобы жизнь прервалася моя.
Но приближаясь въ пристани спасенья,
Для мукъ моихъ,
Смиряетъ радость всѣ мои волненья,