И я — я остаюсь въ живыхъ.
Такъ я живу, — живу, чтобъ умирать
И умирая оживать,
И злобно такъ играютъ, шутятъ мною
И жизнь и смерть безсмѣнной чередою.
Раздираемый горестью въ разлукѣ съ Дульцинеей, томимый мыслью о своемъ пораженіи, рыцарь сопровождалъ каждый стихъ этой пѣсни безчисленнымъ количествомъ вздоховъ и орошалъ его ручьями слезъ.
Между тѣмъ наступило утро и солнечные лучи ударили въ глаза Санчо. Онъ пробудился, потянулся, протеръ глаза, выпрямилъ члены, потомъ осмотрѣлъ свою испорченную свиньями котомку, и послалъ во всѣмъ чертямъ и свиней и тѣхъ, кто гналъ ихъ. Вскорѣ за тѣмъ рыцарь и оруженосецъ пустились въ путь и подъ вечеръ увидѣли десять всадниковъ и четыре или пять пѣшеходовъ, шедшихъ на встрѣчу имъ. У Донъ-Кихота застучало сердце, Санчо обмеръ отъ испугу, увидѣвъ противъ себя воиновъ съ копьями и щитами.
— Санчо, сказалъ рыцарь, обращаясь къ своему оруженосцу, еслибъ я могъ обнажить мечъ, еслибъ данное иною слово не связывало мнѣ рукъ, эти воины, готовые напасть на насъ, были бы для меня освященнымъ хлѣбомъ. Но можетъ быть это совсѣмъ не то, что мы думаемъ.
Въ эту минуту къ Донъ-Кихоту подъѣхали всадники и подставили ему, не говоря ни слова, пики къ груди и къ спинѣ, грозя ему смертью, а одинъ пѣшеходъ, приложивъ палецъ ко рту, — подавая этимъ знакъ рыцарю молчать, — схватилъ Россинанта за узду и отвелъ его съ дороги. Другіе пѣшеходы окружили Санчо и осла и въ чудесномъ молчаніи послѣдовали за тѣми, которые уводили Донъ-Кихота. Два или три раза рыцарь собирался спросить, куда его ведутъ, во чуть только онъ успѣвалъ раскрыть губы, ему въ ту же минуту закрывали ихъ остріемъ копій. Тоже самое происходило съ Санчо: чуть только онъ собирался заговорить, въ ту же минуту кто-нибудь изъ сопровождавшихъ его людей укалывалъ палкой и его и осла, точно тотъ тоже изъявлялъ намѣреніе говорить. Между тѣмъ наступила полная ночь; пѣшеходы и всадники двинулись быстрѣе, и ужасъ плѣнниковъ возрасталъ все сильнѣе и сильнѣе, особенно, когда отъ времени до времени имъ стали говорить: «двигайтесь, троглодиты! молчите, варвары! терпите, людоѣды! полно вамъ жаловаться, убійцы. Закройте глаза, полифемы, львы кровожадные!» восклицанія эти раздирали уши плѣннаго господина и его слуги, и Санчо думалъ въ это время про себя: «Мы — сырные объѣдалы; мы цирюльники, мы ханжи — мнѣ это, правду сказать, совсѣмъ не по нутру. Дурной вѣтеръ подулъ, всѣ бѣды пришли съ нимъ за разомъ; на насъ, какъ на собаку обрушились палки, и дай еще Богъ, чтобы мы отдѣлались однѣми палками отъ этого приключенія».
Донъ-Кихотъ же терялся въ догадкахъ; въ головѣ у него толпилось тысяча различныхъ предположеній на счетъ того, что бы могли значить эти грубые эпитеты, которыми честили рыцаря и его оруженосца. Онъ убѣжденъ былъ только, что ему слѣдуетъ ожидать всего дурнаго и ничего хорошаго. Около часу по полуночи они пріѣхали, наконецъ, въ замокъ, въ тотъ самый герцогскій замовъ, въ которомъ Донъ-Кихотъ прожилъ столько времени. «Пресвятая Богородице»! воскликнулъ онъ, «что къ бы это могло значить такое? Въ этомъ замкѣ все любезность, предупредительность, вѣжливость, но видно для побѣжденныхъ добро претворяется въ зло, а зло во что-нибудь еще худшее». Господинъ и слуга въѣхали на парадный дворъ герцогскаго замка, представлявшій такое зрѣлище. Которое могло лишь усилить удивленіе и удвоить ужасъ всякаго, какъ это мы увидимъ въ слѣдующей главѣ.