— Ваша правда, сказалъ священникъ. Но всѣмъ остальнымъ нужно пріискивать себѣ пастушку, которая пришлась бы намъ если не по душѣ, то хоть попалась бы подъ руку.
— Если же ихъ не найдется, подхватилъ Самсонъ, тогда купимъ себѣ на рынкѣ какую нибудь Фили, Амарилью, Діану, Флориду, Галатею, Белизарду, словомъ одну изъ этихъ дамъ, пріобрѣтшихъ себѣ въ печати повсемѣстную извѣстность. Если моя дама, или вѣрнѣе моя пастушка зовется Анной, я стану воспѣвать ее подъ именемъ Анарды, Франсуазу назову Франсеніей, Луцію — Луциндой, и жизнь наша устроится на удивленіе; самъ Санчо Пансо, если онъ пристанетъ къ нашей компаніи, можетъ воспѣвать свою Терезу подъ именемъ Терезины.
Донъ-Кихотъ улыбнулся, а священникъ, осыпавъ еще разъ похвалами его прекрасное намѣреніе, еще разъ вызвался раздѣлять съ Донъ-Кихотомъ его пасторальную жизнь въ продолженіе всего времени, которое останется у него свободнымъ отъ его существенныхъ занятій.
Затѣмъ друзья простились съ Донъ-Кихотомъ, попросивъ его заботиться о своемъ здоровьѣ и не жалѣть ничего, что можетъ быть полезнымъ для него.
Судьбѣ угодно было, чтобы весь этотъ разговоръ услышали племянница и экономка, и по уходѣ священника и бакалавра, онѣ вошли въ комнату Донъ-Кихота.
— Дядя мой! что это значитъ, воскликнула племянница; въ то время, какъ мы думали, что вы вернулись домой, чтобы жить наконецъ вмѣстѣ съ нами умно и спокойно, вы опять собираетесь отправляться въ какіе-то лабиринты, собираетесь сдѣлаться какимъ-то пастухомъ. Полноте вамъ, — ржаная солома слишкомъ тверда, не сдѣлать изъ нее свирѣли.
— И какъ станете жить вы въ полѣ въ лѣтніе жары и зимнія стужи, слушая вой волковъ, добавила экономка; это дѣло грубыхъ и сильныхъ людей, съ пеленокъ привыкшихъ къ такой жизни; ужъ если дѣлаться пастухомъ, такъ лучше вамъ, право, оставаться странствующимъ рыцаремъ. Послушайтесь меня; я говорю вамъ не на вѣтеръ, не оттого, что у меня чешется языкъ, а съ пятьюдесятью годами моими на плечахъ; послушайтесь меня: оставайтесь дома, занимайтесь хозяйствомъ, подавайте милостыню бѣднымъ и клянусь душой моей, все пойдетъ отлично у насъ.
— Хорошо, хорошо, дѣти мои, прервалъ Донъ-Кихотъ, я самъ знаю, что мнѣ дѣлать. Отведите меня теперь въ спальню, мнѣ что-то нездоровится — и будьте увѣрены, что странствующимъ рыцаремъ и пастухомъ, я не перестану заботиться о васъ, и буду стараться, чтобы вы ни въ чемъ не нуждались.
Племянница и экономка уложили Донъ-Кихота въ постель, дали ему поѣсть и позаботились о немъ, какъ лучше могли.