Такъ какъ ничто въ этомъ мірѣ не вѣчно, какъ все идетъ склоняясь отъ начала къ своему послѣднему концу, въ особенности же наша жизнь, и какъ Донъ-Кихотъ не пользовался отъ небесъ никакимъ преимуществомъ составлять исключеніе изъ общаго правила, поэтому наступилъ и его конецъ въ ту минуту, когда онъ меньше всего ожидалъ его. Въ слѣдствіе ли безвыходной грусти, въ которую повергла его послѣдняя неудача, по неисповѣдимой ли волѣ небесъ, но только онъ внезапно заболѣлъ томительной лихорадкой, продержавшей его въ постелѣ шесть дней. Во все это время бакалавръ, священникъ и цирюльникъ навѣщали его по нѣскольку разъ въ день, а Санчо почти не отходилъ отъ его изголовья. Предполагая, что тяжелая мысль о претерпѣнномъ имъ пораженіи, и потерянная надежда разочаровать Дульцинею, произвели и поддерживали болѣзнь Донъ-Кихота, друзья больнаго старались всѣми силами утѣшить его. «Вставайте, вставайте,» говорилъ ему бакалавръ, «да начнемъ скорѣе нашу пастушескую жизнь; я ужъ ради этого случая и эклогу получше Саннозоровскихъ сочинилъ и купилъ у одного кинтанарскаго пастуха двухъ собакъ для нашихъ будущихъ стадъ». Все это не могло однако облегчить Донъ-Кихота. Позвали доктора, тотъ пощупалъ пульсъ, покачалъ головой и посовѣтовалъ друзьямъ больнаго позаботиться объ исцѣленіи души его, не надѣясь на исцѣленіе тѣла. Твердо и спокойно выслушалъ Донъ-Кихотъ свой смертный приговоръ; но Санчо, племянница и экономка зарыдали при этой вѣсти такъ безнадежно, какъ будто больной лежалъ уже на столѣ. По словамъ доктора, тайная грусть сводила въ гробъ Донъ-Кихота. Желая отдохнуть, онъ попросилъ оставить его одного. Всѣ удалились и Донъ-Кихотъ проспалъ, какъ говорятъ, такъ долго и крѣпко, что племянница и экономка начали бояться, чтобы онъ не отошелъ въ этомъ снѣ. Онъ однако проснулся и пробудясь, громко воскликнулъ: «да будетъ благословенъ Богъ, озарившіи меня въ эту минуту своею благодатью. Безгранично его милосердіе и грѣхи наши не могутъ ни удалить, ни умалить его».
Пораженная этими словами, не похожими на прежнія. рѣчи больнаго, племянница спросила его: «что говоритъ онъ о небесномъ милосердіи и о земныхъ грѣшникахъ»?
— Дитя мое, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, я говорю о томъ милосердіи, которое Всевышній являетъ мнѣ въ эту минуту, забывая мои прегрѣшенія. Я чувствую, какъ просвѣтлѣваетъ разсудокъ мой, освобождаясь изъ подъ тумана рыцарскихъ книгъ, бывшихъ моимъ любимымъ чтеніемъ; я постигаю въ эту минуту всю пустоту и лживость ихъ и сожалѣю только, что мнѣ не остается уже времени прочесть что-либо другое, могущее освѣтить мою душу. Дитя мое, я чувствую приближеніе моихъ послѣднихъ минутъ и отходя отъ міра, не желалъ бы оставить по себѣ память полуумнаго. Я былъ безумцемъ, но не хочу, чтобы смерть моя стала тому доказательствомъ. Дитя мое, позови моихъ добрыхъ друзей: бакалавра, цирюльника и священника, скажи имъ, что я желаю исповѣдаться и сдѣлать предсмертное завѣщаніе.
Племянницѣ не къ чему было звать никого, потому-что при послѣднихъ словахъ Донъ-Кихота, всѣ хорошіе знакомые его собрались въ его комнату. «Друзья мои»! сказалъ имъ несчастный гидальго, «поздравьте меня, вы теперь видите здѣсь не Донъ-Кихота Ламанчскаго, а простаго гидальго Алонзо-Кихана, названнаго добрымъ за свой кроткій нравъ. Съ этой минуты я сталъ отъявленнымъ врагомъ Амадиса Гальскаго и всего его потомства; я возненавидѣлъ безсмысленныя исторіи странствующихъ рыцарей и вижу все зло, причиненное мнѣ чтеніемъ этихъ небылицъ; при послѣднихъ земныхъ минутахъ, по милости Божіей, просвѣтлевая умомъ, я объявляю — какъ ненавижу я эти книги.
Услышавъ это, всѣ подумали, что больной переходитъ къ какому-то новаго рода безумству и Карраско воскликнулъ:
— Господинъ Донъ-Кихотъ, побойтесь Бога; теперь, когда мы знаемъ навѣрное, что Дульцинея разочарована, когда всѣ мы готовы сдѣлаться пастухами и проводить нашу жизнь въ пѣніи, въ эту минуту вы покидаете насъ и намѣреваетесь сдѣлаться отшельникомъ. Ради Бога, придите въ себя и позабудьте весь этотъ вздоръ.
— Который, увы, наполнилъ всю мою жизнь, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ. Да, этотъ вздоръ былъ слишкомъ дѣйствителенъ, и дай Богъ, чтобы хоть смерть моя могла сколько-нибудь оправдать меня. Друзья мои! Я чувствую, что приближаюсь къ дверямъ вѣчности и думаю, что теперь не время шутить. Позовите священника исповѣдать меня и нотаріуса написать духовную.
Друзья Донъ-Кихота въ изумленіи переглянулись между собой. Приближеніе смерти больнаго было несомнѣнно: въ этомъ убѣждало возвращеніе къ нему разсудка. И хотя у нихъ оставалось еще нѣкоторое сомнѣніе, но дальнѣйшія слова Донъ-Кихота, полныя глубокаго смысла и христіанскаго смиренія, окончательно разубѣдили ихъ.
Священникъ попросилъ всѣхъ удалиться изъ комнаты и оставить его наединѣ съ умирающимъ, и онъ исповѣдалъ больнаго тѣмъ временемъ, пока Карраско привелъ нотаріуса. Съ бакалавромъ пришелъ Санчо, и когда онъ узналъ о безнадежномъ положеніи своего господина, когда онъ увидѣлъ въ слезахъ племянницу и экономку, онъ не выдержалъ и тяжело зарыдалъ.
По окончаніи исповѣди, священникъ сказалъ друзьямъ Донъ-Кихота: «друзья мои! Алонзо Кихано возвращенъ разсудокъ, но ему не возвратится уже жизнь. Войдите къ нему, пусть онъ сдѣлаетъ свои предсмертныя распоряженія».