Что вамъ угодно — я клянусь
Запечатлѣть на немъ — на вѣки образъ вашъ.
Съ послѣднимъ словомъ рыцарь тяжело вздохнулъ и затѣмъ уныло воскликнулъ: «о, прекраснѣйшая и неблагодарнѣйшая изъ женщинъ, блистающая Кассильда Вандалійская! Неблагодарная! За что ты осудила твоего рыцаря на вѣчныя странствованія и тягостные труды? Недовольно ли того, что мое мужество и моя рука заставили всѣхъ наварскихъ, леонскихъ, андалузскихъ, кастильскихъ и наконецъ ламанчскихъ рыцарей признать тебя первой красавицей въ мірѣ.
— Ламанчскихъ? — не думаю, проговорилъ Донъ-Кихотъ. Я самъ ламанчскій рыцарь, но никогда не признавалъ и не признаю ничего столь оскорбительнаго для Дульцинеи. Санчо! продолжалъ онъ, этотъ рыцарь что-то завирается, но послушаемъ, что будетъ дальше.
— Послушаемъ, отвѣчалъ Санчо; господинъ этотъ кажись расположился вопить здѣсь цѣлый мѣсяцъ.
Предположеніе Санчо однако не оправдалось, потому что незнакомецъ, заслышавъ подъ бокомъ у себя чей-то голосъ, всталъ и громко воскликнулъ: «кто здѣсь? Радующіеся или печалящіеся?»
— Печалящіеся — отвѣчалъ Донъ-Кихотъ.
— Въ такомъ случаѣ, приблизьтесь, отвѣчалъ незнакомецъ; и во мнѣ вы встрѣтите олицетворенную печаль.
Санчо и Донъ-Кихотъ подошли въ незнакомцу. Взявъ рыцаря за руку незнакомецъ сказалъ ему:
— Садитесь, благородный рыцарь!