Сказавши это, они разошлись и снова заревѣли, и то и дѣло принимали другъ дружку за пропавшаго осла, только видя наконецъ, что они попусту бѣгаютъ на встрѣчу самимъ себѣ, они рѣшили для того, чтобы не принимать себя больше за осла, ревѣть каждый разъ не по одному, а по два раза. Но только ходили они, ходили, всю гору обшарили, и какъ не ревѣли, а осла все нѣтъ; и знаку никакого не подалъ имъ. Да и трудно было знакъ ему подать, когда нашли они его гдѣ-то въ лѣсу, изъѣденнаго волками.
— Не удивляюсь я теперь, сказалъ хозяинъ его, что не получали мы отъ бѣднаго моего осла никакого отвѣта, потому что будь онъ живъ, онъ непремѣнно заревѣлъ бы, или не былъ бы онъ оселъ. Но труды свои я все-таки считаю не потерянными, сказалъ онъ своему товарищу, потому что, хотя я и нашелъ осла своего мертвымъ, но за то услышалъ вашъ удивительный ревъ.
— Право, ваша милость, мы ст о имъ другъ друга, отвѣчалъ ему другой регидоръ; и священникъ пріятно поетъ, да и хоръ не дурно. Съ тѣмъ они и возвратились домой совсѣмъ охрипшіе, усталые и скучные; и разсказали они послѣ того другъ про дружку всѣмъ своимъ сосѣдямъ, друзьямъ и знакомымъ, какъ это удивительно каждый изъ нихъ реветъ по ослиному. Дошла эта молва и до сосѣднихъ деревень. И такъ-какъ чортъ заводитъ вездѣ, гдѣ можетъ, споры и дрязги, то и настроилъ онъ народъ сосѣдней деревни на то, что какъ только завидитъ онъ кого-нибудь изъ нашихъ, такъ и зареветъ сейчасъ по ослиному — и стала сосѣдняя деревня какъ будто насмѣхаться надъ нашею за то, что наши регидоры такъ славно ревутъ. Въ дѣло это, что хуже всего, вмѣшались деревенскіе мальчуганы, и теперь дошло до того, что на людей того села, въ которомъ приключилось это происшествіе съ осломъ, указываютъ пальцами вездѣ, словно на чернаго между бѣлыми. Много уже разъ народъ изъ нашего села, надъ которымъ смѣются, — я самъ, ваша милость, изъ этого села, — выходилъ съ полнымъ оружіемъ на битву съ насмѣшниками, такъ что ничто не могло унять ихъ, ни стыдъ, ни страхъ, ни король, ни суды. И завтра люди нашего села должны будутъ выйти на битву съ другимъ селомъ, которое находится отъ насъ миляхъ въ двухъ, и пуще всѣхъ другихъ надоѣдаетъ намъ. Вотъ для своихъ то земляковъ, ваша милость, на завтра, я и везу всѣ эти пики и алебарды; и вотъ вамъ чудеса, которыя я собирался разсказать; если онѣ вамъ не показались чудесами, такъ другихъ у меня, право, нѣтъ. Этими словами добрый человѣкъ закончилъ разсказъ свой, и почти въ ту же минуту у воротъ корчмы показался какой-то господинъ, покрытый замшей съ головы до ногъ. Все было замшевое на немъ: чулки, брюки, куртка.
— Хозяинъ, громко сказалъ онъ, есть мѣсто? Со мною моя ворожея обезьяна, и если угодно, могу сейчасъ представить вамъ освобожденіе Мелизандры.
— Добро пожаловать, воскликнулъ хозяинъ; мы, значитъ, весело проведемъ сегодня вечеръ, когда пожаловалъ къ намъ господинъ Петръ. Кстати, я забылъ сказать, что этотъ господинъ Петръ косилъ лѣвымъ глазомъ и что цѣлая половина лица его, пораженная какою то болѣзнію, была покрыта зеленымъ пластыремъ.
— Добро пожаловать, продолжалъ хозяинъ; но гдѣ же твой театръ и обезьяна?
— Сейчасъ будутъ, отвѣчалъ Петръ; я опередилъ ихъ, чтобы узнать найдется ли мѣсто для нихъ?
— Для тебя, другъ мой, я бы отобралъ мѣсто у самого герцога Альбы, сказалъ хозяинъ, скорѣй подавай-ка сюда твой театръ; кстати у насъ теперь гости, они заплатятъ тебѣ хорошо и за представленіе и за штуки твоей обезьяны.
— Тѣмъ лучше, сказалъ Петръ; для дорогихъ гостей я пожалуй и цѣну сбавлю: мнѣ бы только вознаградить издержки, за большимъ я не гонюсь. Пойду, однако, потороплю своихъ; съ послѣднимъ словомъ онъ покинулъ корчму.
Донъ-Кихотъ сейчасъ же разспросилъ хозяина, что это за господинъ Петръ, что это за театръ и что за обезьяна?