— Ничего, Гай. Ты не обижайся. Я уверен, что ты лучше него охотишься на оленя и видишь дальше.
— Еще бы! Оттого он и злится. Я вижу втрое дальше, может быть, в пять раз дальше, — ответил Гай обиженным тоном.
— Иди же, Гай, иди за шкурами, если хочешь иметь барабан для военной пляски. Здесь только ты один умеешь сдирать шкуры.
Польщенный этими словами, Гай убежал. Тем временем Калеб работал над остовом барабана. Он отделил кору и обтесал поверхность. Затем он поставил дуплистый обрубок на землю, развел по средине его огонь и все время присматривал за ним, поворачивал, отделял обуглившийся слой, стругал и сглаживал, пока стенки не сделались тонкими и гладкими внутри и снаружи. Вскоре после того, как Гай ушел, они услышали его крик. Им казалось, что он где-то близко. Однако он не возвращался. Работа над остовом барабана заняла несколько часов, а Гая все не было. Наконец, Калеб сказал:
— Сейчас уж можно натягивать кожу.
На это Сам заметил:
— Должно быть, старик Бёрнс поймал его и заставил полоть грядки. Это он орал, когда его секли.
«Старик Бёрнс», на вид худой, сутуловатый, невзрачный, представлял полное ничтожество. Ему было только тридцать пять лет, но в Сенгере всякого женатого человека называли «стариком». Если Том Нолан в восемьдесят лет был холостым, то его по-прежнему величали «парнем». Если же он женился в двадцать лет, то сразу превращался в «старика Нолана».
У Бёрнсов была целая куча детей, но несколько душ умерли, по уверению сострадательных соседей, — от голода. В живых остались: старший, Гай — любимец матери, и четыре маленькие девочки, в возрасте от четырех лет до одного года. Мать была полная, красивая, веселая женщина. Она постоянно воевала с мужем, который был злейшим врагом детей. Джим Бёрнс лелеял мысль «хорошенько воспитать мальчика», т.-е. извлечь из него как можно больше пользы, а Гай, наоборот, желал работать как можно меньше. В этом столкновении интересов мать была сильной, хотя более или менее тайной союзницей Гая. В ее глазах он был непогрешим. Она одобряла все, что он делал. Его толстенькое, веснушчатое лицо казалось ей верхом красоты и изящества. Она видела в нем сплошные достоинства, и в ее глазах он был олицетворением всех человеческих совершенств.
