— В последний раз, когда я был пьян, мы оба одинаково выпили, — гневно сказал Калеб, овладевая, наконец, своим голосом.
— Недурно для человека, который клялся, что у него нет револьвера, — сказал Рафтен, указывая, на оружие Калеба. — Я тебя с ним видел десять лет тому назад. Но не боюсь я ни тебя, ни твоего револьвера, — добавил Рафтен, когда Калеб судорожно схватился за белую ручку. — И вот что я тебе скажу: не желаю я, чтобы ты и твой негодный пес, загрызающий моих овец, шатались у меня в лесу и наделали мне здесь пожара.
— Эй, Рафтен, чаша моего терпения переполнилась!
Калеб мгновенно прицелился и, вероятно, оправдал бы ходившие о нем слухи, если б Сам, оттолкнув отца, не стал между ними. Ян между тем повис на руке Калеба, а Гай благополучно спрятался за дерево.
— Прочь с дороги, мальчишки! — рычал Калеб.
— Ха-ха-ха! — издевался Рафтен. — Он опять видит, что я безоружен, и потому нападает на меня. — Не пугайтесь, мальчики, дайте мне с ним расправиться.
Рафтен страха не знал. Ему, вероятно, удалось бы оттолкнуть мальчиков, и тогда произошла бы беда, но, уходя из дому, он велел обоим батракам следовать за собою, чтобы помочь тушить пожар. Теперь они явились на место происшествия. Один из них был в хороших отношениях с Калебом, другой вообще отличался миролюбивым характером, и им удалось предотвратить столкновение. Сам между тем воскликнул:
— Если б тебе пробили дырку, папа, то, право, было бы за что. Ну, чего ты напустился на Калеба? Вовсе не он развел этот огонь, а мы с Яном, и сами же мы его и потушим. Ты обижаешь Калеба, а он тебе никакого зла не сделал. Ты на него напал, как бабушка Невиль напала на тебя после того, как забрала твою провизию. Постыдился бы! Это недостойно мужчины. Раз нет доказательств, — надо молчать.
Рафтен несколько смутился от слов сына, в особенности, когда увидел, что все против него. Он часто смеялся над тем, что бабушка Невиль выражала ему свою ненависть, тогда как он ей, кроме добра, ничего не сделал. Ему не приходило в голову, что он играет такую же роль. Другой отец оскорбился бы за непочтительность сына, но Рафтену обидчивость была так же мало свойственна, как и трусость. Когда прошло первое изумление, он подумал:
«Ну, и язык же у Сама! Право, он жарит, как адвокат, и дает сдачи, как хороший боксер. Может быть, лучше сделать его не дантистом, а адвокатом?»