Он идет за мной, с своим худощавым лицом, тонкими губами и фуляровой повязкой корсара.
— Monsieur Огюст! Вы запомните, дорогой барин? Огюст… 912, второй категории.
Совершенно оглушенные ружейными выстрелами, звуками там-тама, кларнета и коробки с гвоздями, отбивающей такт «кассэко» в тесных хижинах, с температурой электрической печи, мы садимся в лодки при заходе солнца.
Вечерняя заря темно-красного цвета, с громадными лиловатыми тучами, в которых сверкают молнии. Наши черные гребцы отчетливо обрисовываются на фоне полного грозою неба.
Один из них мурлыкает надтреснутым голосом песню Майоля.
На темную стену прибрежных деревьев садится точно хлопок снега. Это хохлатая белая цапля. Кто-то из нас прицеливается и стреляет. Один из гребцов бросается в воду, заглядывает под коренья и приносит белую птицу, у которой из раны сочится кровь.
Кровь заливает белоснежное оперение; глаза неподвижны, длинный черный клюв тяжело приоткрывается; парализованные тонкие зеленые лапки вытягиваются.
Наступает ночь. Гребцы поют вместе, в лад быстрым и уверенным ударам весел, грустную мелодию со смешными словами:
«Вставайте! вставайте!»
Маленькая «мамзель » с черной мордочкой, в шелковых чулках, довольно худощавая, сосет большой кусок сахарного тростника, который она кладет в рот, как трубу.