Я укрываюсь у одного весьма любезного торговца. Его магазин совершенно как «Западная Индия ». Полумрак. пахнет пряностями. Простой прилавок. Стоят бокалы с образцами. На потолке висят связки золотистого лука, похожие на крупные четки. В прохладной гостиной зеленого цвета, его жена, и дочери угощают меня пуншем. Это настоящие креолки, без единого синего пятнышка на ногтях; одно из тех колониальных семейств, которые давно уже живут под тропиками и сохранили прекрасные традиции вежливости и гостеприимства. Такие семьи можно еще встретить на Мартинике и на Гваделупе; это последние остатки существовавшего когда-то на островах французского общества.
Мебель из дерева с островов с перламутровыми инкрустациями. Под стеклянным колпаком модель небольшого парусного судна.
Совершенно стиль Фрэнсиса Джемса.
У старого набивателя чучел — маленького морщинистого человека с короткой квадратной бородой, конечно, бывшего ссыльного, я покупаю чучела маленьких птичек-медососов. На дверях у него покачиваются, подвешенные за клюв попугай — ара с красными и зелеными перьями, черный нагани и великолепный белый орел брюшком наружу.
Чтобы вернуться на пакетбот, мне нужно пройти мимо двух партий каторжников, плохо выбритых, с трубками в зубах. Одни из них улыбаются, другие сохраняют угрюмый вид.
Стоя на палубе в ожидании отплытия, я смотрю на их тяжелую работу под аккомпанимент скрипения подъемных кранов и канатов. Сквозь частую сетку дождя едва видны туманные очертания берега и этот унылый вид навевает тревожное чувство тоски. Скоро ли, наконец, заревет сирена.
Кончено. Последнее общение с страной каторги.
Корабль идет вниз по течению.
Стало прохладнее. С моря задул ветер.
Мне кажется, что с плеч у меня свалилась какая-то тяжесть, тяжесть унижения и горя, которые мне так долго пришлось наблюдать.